Научный креационизм: наука ли это? I. Классические критерии демаркации

Вячеслав Алексеев

 

ВСТУПЛЕНИЕ

  1. КРИТЕРИЙ ВЕРИФИЦИРУЕМОСТИ

1.1. Креационизм и теория эволюции: Возможность прямой и косвенной верификации

1.2. Верификация и возможность предсказания

1.3. Косвенная верификация и доказательство

  1. КРИТЕРИЙ ФАЛЬСИФИЦИРУЕМОСТИ

2.1. Креационизм и теория эволюции: Стереотипные стратегии защиты от

опровержения

2.1.1.Гипотезы ad hoc в теории эволюции и в креационизме

2.1.2. Приверженность догме как способ спасения теории

2.2. Креационизм: Теологические стратегии спасения от опровержения

2.2.1. Аргумент “омафлос”

2.2.2. Прошлое как “черный ящик”

2.2.3. Апелляция к чуду как способ спасения теории

  1. КРЕАЦИОНИЗМ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ НАТУРАЛИЗМ
  2. ОБЪЯСНЕНИЕ В “НАУКАХ О ПРОИСХОЖДЕНИИ”

4.1. Законы природы и научное объяснение

4.1. Механизм осуществления событий как способ научного объяснения

  1. КРЕАЦИОНИЗМ И ТЕОРИЯ ЭВОЛЮЦИИ: МЕТАФИЗИКА ИЛИ НАУКА?

5.1. “Науки о происхождении” – присутствие метафизики? Терри Мортенсон

5.2. Метафизика в “науках о происхождении”: Дуэйн Гиш

5.3. Креационизм и теория эволюции – две метафизические платформы?

Константин Виолован

5.4. Карл Поппер: Неодарвинизм – метафизическая исследовательская программа?

5.5. Обсуждение

  1. ТЕОРИЯ ЭВОЛЮЦИИ — РЕЛИГИЯ ГУМНИЗМА?

6.1. Признания самих эволюционистов

6.2. Теория эволюции как антипод догмата о Творении

6.3. Вера в теорию эволюции как признак ее религиозности

ЗАКЛЮЧНИЕ

APPENDIX

“КРАХ” ДЕМАРКАЦИИ: АРГУМЕНТ СТИВЕНА МЕЙЕРА

ТАВТОЛОГИЯ ФОРМУЛЫ ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА И ПРОБЛЕМА ФАЛЬСИФИЦИРУЕМОСТИ НЕОДАРВИНИЗМА

ВСТУПЛЕНИЕ

Сюжет о Творении является отправным пунктом библейского повествования. Он отражен также в первом тезисе Никео-Цареградского Символа веры, и потому является принципиально важным для нас. Этот сюжет может пониматься различным образом, и здесь существует широкий спектр решений от последовательного теистического эволюционизма, рассматривающего Творение как единый эволюционный процесс до креационизма “молодой Земли”, строго буквально интерпретирующего первые главы Книги Бытия.

Церкви сильно различаются в понимании первых глав Книги Бытия. Так, Римско-Католическая Церковь в целом согласилась с теорией эволюции, и это даже нашло отражение в авторитетных высказываниях двух пап – Иоанна Павла II и Бенедикта XVI. С теорией эволюции согласился также целый ряд протестантских церквей мейнстрима, например, англикане, а также большая часть лютеран и методистов. В Русской Православной Церкви наряду с сильной партией теистических эволюционистов создан и активно действует креационный миссионерско-просветительский центр “Шестоднев”. Его создание благословил сам патриарх Алексий II, о чем сообщает страничка сайта “Шестоднев против эволюции” (www.creatio.orthodoxy.ru). Кроме того, по благословению патриарха Алексия II в рамках Рождественских Чтений с 2005 по 2010 год функционировала креационная секция “Православное осмысление творения мiра”.

Если говорить о евангеликах Америки, то креационизм среди них явно преобладает, а в протестантских церквах России и Украины он вообще господствует. Обращу в связи с этим внимание лишь на один факт — все книги, выпущенные у нас протестантскими издательствами по теме “наука и религия”, написаны именно креационистами. Единственное исключение — книга Чарльза Хаммеля “Дело Галилея” (М., издательство “Триада”, 2001), написанная с позиций теистического эволюционизма. В протестантских церквах России и Украины нет никакой выраженной борьбы мнений по вопросам эволюция/Сотворение, и связано это как раз с тем, что фракция эволюционистов у нас вообще не выражена. Никаких гонений на эволюционистов в наших церквах нет, однако эволюционные взгляды явно не приветствуются.

Хотя креационизм не умирал в церквах после победы теории Дарвина, точкой отсчета современного креационизма обычно считают публикацию теологом Джоном Уиткомбом и инженером-гидравликом Генри Моррисом книги “Потоп из Книги Бытия” (“Genesis Flood”, 1961). При этом истоки возрождения протестантского креационизма его оппоненты обычно усматриваются не в научных соображениях, а в социологических и религиозных причинах, в частности, в подъеме протестантского фундаментализма (Дзеверин И.И., Пучков П.В., Довгаль И.В. Эмпирические основы теории макроэволюции // http://evolution.powernet.ru/polemics/base.html).

Креационисты по определению представляют мир Церкви, а потому их нынешняя атака на теорию эволюции обычно оценивается оппонентами в качестве очередного конфликта религии и науки. Однако при этом большинство креационистов полагает, что есть некие чисто научные аргументы в пользу их доктрины. Замечу в связи с этим то, что одна из книг Генри Морриса имеет характроне название — “Научный креационизм (“Scientific Сreationism”, 1974). Широко используется также другой термин: “creation science” – “наука о Творении”, и здесь опять же подчеркивается научный статус этой теории.

Вопрос о научности/ненаучности креационизма можно рассмотреть также в аспекте исторической ретроспективы. В свое время креационизм был научной парадигмой, то есть разделялся существенной частью сообщества биологов и даже преподавался в университетах. После публикации книги Чарльза Дарвина “Происхождение видов” (1859) креационизм за считанные десятилетия был вытеснен на периферию научного мира, но эта теория не угасла окончательно. Скажем, в книге Лео Шиовича Давиташвили “Современное состояние эволюционной теории на Западе” (М., 1966) вторая глава полностью посвящена изложению концепций стабильности видов, выдвинутых биологами вплоть до конца 50-х годов.

Однако само по себе то, что креационизм был в свое время научной теорией, еще ничего не говорит об его научности сегодня. Теория флогистона тоже была когда-то научной, но попытки реанимировать ее сегодня явно находились бы за пределами научного поля. Чем же в таком случае является сегодня креационизм — научной концепцией или сомнительной теологической доктриной? Именно этот вопрос будет обсуждаться в данной статье.

Проблема научности/ненаучности креационизма упирается в вопрос о том, что такое наука и чем она отличается от не-науки. Этот вопрос является одним из предметов особой дисциплины — философии науки. Однако обычно вопрос о научности той или иной концепции стихийно решается самим научным сообществом. При этом сегодня научное сообщество в целом считает креационизм псевдонаучной, а более конкретно – религиозной доктриной. Обычно статьи креационного содержания не публикуются в научных журналах, креационные доклады не заслушиваются на научных конференциях, журналы креационистов не реферируются.       Креационные организации получают деньги от церквей, существуют на частные пожертвования или представляют собой неформальные группы лиц, объединенных общими убеждениями. Существует некоторое количество креационистов с учеными степенями, и их состоятельность как ученых в конкретных областях не вызывает особых сомнений. Но свои статьи, имеющие прямое отношение к креационизму, они обычно публикуют в креационных журналах, например, в Creation Research Society Quarterly или в Journal of Creation (ранее – Creation Ex Nihilo Technical Journal). Креационная литература, как правило, выпускается не академическими, а христианскими издательствами и распространяется в сети магазинов христианской литературы.

Несмотря на увеличение числа сторонников, научный креационизм продолжает оставаться маргинальным явлением в науке, существующим в пределах своих журналов, конференций и центров, самым известным из которых является Институт Креационных Исследований (Institute for Creation Research) в Сан-Диего.

Добавлю к этому еще и то, что сегодня креационизм является непризнанной наукой не только в научном сообществе, но и в государственных структурах, осуществляющих финансирование науки. Даже в Америке, где креационисты весьма заметны и влиятельны, государство не занимаются финансовой поддержкой их деятельности.

Конечно, и научное сообщество может заблуждаться относительно статуса креационизма, а потому цель данной статьи состоит все же в анализе вопроса по существу. Но прежде чем сделать это, я хотел бы обратить внимание на то, что помимо философов науки, научного сообщества и государственных структур существует еще одна инстанция, где вопрос о научности креационизма тоже активно дебатируется — это система образования. И здесь креационисты добились некоторых успехов — в отдельных штатах Америки были предприняты попытки преподавать креационизм вместе с теорией эволюции.

В большинстве стран Запада Церковь отделена от школы и принудительное обучение в них религиозным доктринам запрещено законом. Креационисты очень хотели бы обосновать научный статус своей теории в том числе и по этой причине. Сделать это можно легальным путем, а именно посредством убеждения научного сообщества, которое в той или иной мере контролирует содержание школьных учебников, однако здесь у креационистов возникают огромные трудности. Поэтому, добиваясь включения креационизма в школьные программы, они нередко предпочитают апеллировать к мнению простого налогоплательщика и чиновников от образования, делая их арбитрами в решении вопроса о научности креационизма.

Решения о параллельном с теорией эволюции преподавании креационизма принимались в Америке советами штатов по образованию или школьными советами. Так, в 1981 году закон о равном времени на преподавание креационизма и теории эволюции был принят законодательным собранием штата Арканзас. Это решение вызвало протест, в результате вопрос попал в судебные инстанции и рассматривался в районном федеральном суде. В ходе этого нашумевшего процесса, на котором активно дебатировался вопрос о научности креационизма, судья Уильям Овертон признал эту теорию религиозной доктриной и отменил действие закона. Однако это вовсе не стало окончательным решением проблемы. Вопрос о преподавании креационизма в американских школах обсуждался еще множество раз.

В конце 80-х годов в Америке возникло неокреационное движение Разумного Замысла (Intelligent Design movement). Его специфика состоит в том, что оно исключает вопрос о происхождении мира из контекста Библии. Задача “дизайнеров” состоит в обосновании только одного тезиса — присутствия в структуре природы Разумного Проекта (Intelligent Design). “Дизайнеры” позиционируют свою теорию именно в качестве науки, а не теологии. Вопрос о связи понятия “Разумный Создатель” с Богом Библии теоретик движения Дизайна Уильям Дембски оценил уже как чисто теологический и выходящий за пределы собственно теории Разумного Замысла. И хотя “дизайнеры” отмежевываются от традиционного, “младоземельного креационизма”, их взгляды являются особой, редуцированной формой “науки о Творении”. Ряд “дизайнеров” по совместительству является “младоземельными креационистами”.

Теория Разумного Замысла стала новой апологетической стратегией креационистов и новой тактикой проникновения в систему образования. Крупнейшее американское объединение ученых —   Американская Ассоциация Содействия Науке, выпускающая всемирно известный журнал “Science”, высказалась против включения теории Разумного Замысла в школьные программы. Однако с этим решением не согласился президент Джордж Буш, который в мае 2005 года в одном из интервью сообщил, что считает целесообразным изучение теории Разумного Замысла в школах. Это интервью вызвало бурную полемику в обществе и совпало с очередными попытками включить креационизм в школьные программы.

5 мая 2005 года совет по образованию штата Канзас постановил включить в обязательный курс биологии в школах теорию Разумного Замысла. Еще одним примером проникновения креационизма в школу могут служить события в штате Пенсильвания, где в том же 2005 году группа родителей учеников школы городка Дувр подала иск в суд против решения школьного совета, обязывающего учителей биологии зачитывать на уроках биологии основные положения теории Разумного Замысла. В результате процесса судья Джон Джонс принял решение против инициативы школьного совета на том основании, что это противоречит конституции, которая запрещает преподавание религии в школах (https://bio.wikireading.ru/11272).

Тем не менее в ряде мест креационисты в лице теории Разумного Замысла уже добились некоторых успехов. В связи с этим замечу, что структура сторонников движения Разумного Замысла Институт Дискавери (Discovery Institute) в феврале 2008 года издал проект закона, который позволил бы преподавателям школ “объективно представить во время уроков силы и слабости дарвинистской эволюции”. Кроме того, “дизайнеры” попытались придать своей теории характер не религиозной доктрины, а светской концепции. Я напомню — они, в частности, вместо слова “Бог” употребляют термин “Разумный Создатель”.  В этом законопроекте речь шла о защите права учителей излагать различные точки зрения по спорным проблемам.

В Алабаме, Миссури, Мичигане, Южной Каролине, Флориде и Луизиане нашлись деятели, которые внесли этот закон на обсуждение. Но в большинстве штатов народные избранники даже не рассмотрели предложенные законопроекты. Во Флориде этот законопроект вызвал много споров и привлек общественное внимание к проблеме, но в итоге закон принят не был, а вот в штате Луизиана этот закон принят был (https://ruskline.ru/monitoring_smi/2008/08/08/shtaty_sporyat_ob_uchenii_darvina/; http://zwz.ru/wiki/bio/detail.php?ID=7060).

В 2008 году губернатор штата Луизиана Бобби Джиндал подписал закон, позволяющий учителям критиковать теорию эволюции и другие доминирующие научные теории. Акт обязал администрации школ поощрять педагогов, развивающих у школьников критическое мышление и способности к логическому анализу. В результате сорок два нобелевских лауреата подписали открытое письмо с протестом против преподавания креационизма в школах (https://credo.press/120249).

В некоторых штатах Америки добиться возможности преподавания креационизма все же удалось. Это произошло в северных штатах, таких как Иллинойс, Огайо, Висконсин, причем, несмотря на сильные либеральные традиции этих штатов (http://www.ateism.ru/articles/presscenter01.htm). Однако в штате Огайо победа оказалась временной — в сентябре 2016 года преподавание креационизма в школах штата было запрещено (http://www.invictory.com/news/story-63436.html).

Думаю, стоит ожидать также новых попыток проникновения креационизма в школы Америки, хотя бы потому, что креационисты составляют существенную часть налогоплательщиков страны. Так, в июле 2005 года Научный центр Пью провел опрос, показавший, что 64% американцев одобряют преподавание теории Разумного Замысла наряду с теорией эволюции, а 38% поддерживают полный запрет на преподавание теории эволюции в государственных школах.

Зоной распространения креационизма является главным образом Америка и Австралия. В Европе влияние этой доктрины остается не слишком заметным, однако и здесь были предприняты по меньшей мере три громкие попытки внести прокреационные изменения в школьные программы, предпринятые чиновниками от образования.

В Италии это было сделано в апреле 2004 года министром образования Летицией Моратти. В феврале 2004 году она попыталась исключить теорию эволюции из учебного плана начальных и средних школ. Результатом стал скандал, но Моратти подавать в отставку не стала. В результате была просто создана специальная комиссия во главе с лауреатом Нобелевской премии 1986 года Ритой Леви-Монтальчини для работы над новым проектом школьной программы по биологии.

В сентябре того 2004 года аналогичная попытка была предпринята в Сербии, где министр образования Лиляна Чолич своим распоряжением исключила из школьной программы урок о происхождении человека. Результатом этого решения стал опять же громкий скандал. Протестовали ведущие политические партии, а также Сербская Академия Наук. Дело кончилось тем, что Чолич подала в отставку, а урок в школьные программы был возвращен.

В мае 2005 года министр образования Нидерландов Мария ван дер Ховен предложила ввести школах преподавание теории Разумного Замысла. В результате вспыхнула дискуссия. После многочисленных протестов ученых проект был похоронен (https://www.molodostivivat.ru/sajt-molodost/v-kakix-stranax-zapretili-prepodavanie-evolyucii-v-shkole.html).

И хотя в Европе влияние креационистов значительно меньше, чем в Америке, как оказалось, даже здесь оно весьма ощутимо. Так, опрос 923 британских учителей, проведенный в декабре 2008 году, показал, что среди них около трети были креационистами. Оживление креационизма в Европе стало причиной того, что 4 октября 2007 года Парламентская Ассамблея Совета Европы приняла специальное обращение “Опасность креационизма для образования”. С ее текстом можно ознакомиться, например, по следующему адресу: http://humanism.al.ru/ru/articles.phtml?num=000504, а также в “Учительской газете” за 1 апреля 2008 года. Замечу, однако, что принятие этой резолюции наткнулось на неожиданное сопротивление депутатов, резолюция была принята лишь со второго раза, что опять же свидетельствует о мере влияния креационистов в Европе.

Можно было бы подумать, что проекты креационистов в сфере образования совершенно не актуальны для России и Украины, однако и у нас вопрос о преподавании креационизма в школах становятся обсуждаемым. Я имею в виду прежде всего известный “обезьяний процесс” в Санкт-Петербурге, инициированный в 2006 году ученицей гуманитарной гимназии Марией Шрайбер и ее отцом.

Что же касается Украины, то здесь креационисты также борются за введение в школьные учебники своей доктрины. Одна из структур украинских креационистов — Институт Проблем Происхождения Вселенной и Жизни направил в 2008 году два обращения к президенту Виктору Ющенко, которые имели некоторый общественный резонанс. Сегодня Институт возглавляет кандидат физико-математических наук Владимир Гранцев. Замечу также, что в Украине существует параллельная, конкурирующая организация – Научно-Исследовательский Институт Генезиса Жизни и Вселенной, возглавляемый пастором и кандидатом технических наук Валерием Решетинским.

А еще в Украине был инициирован свой “обезьяний процесс”. Родители школьников из Львова, Харькова и Дрогобыча 21 октября 2009 года подали в окружной суд Киева иск с требованием включить в школьные программы учение о божественном происхождении Вселенной. При этом Интернет сообщил, что иск родителей школьников остался без удовлетворения (http://korrespondent.net/strange/1078867).

Однако 30 сентября 2010 года в Украине стартовал сбор подписей к Министерству образования с требованием включить в учебники теорию о Сотворении. Позднее в Украине произошла Революция Достоинства, аннексия Крыма и война в Донбассе, а потому проблематика Сотворение/эволюция ушла на второй план. Однако это произошло почему-то также в России. Более того, если заглянуть в Сеть, создается ощущение, что интерес к проблеме преподавания креационизма в школах снизился даже в Соединенных Штатах.

Научным сообществом России и Украины попытки креационистов протащить свою точку зрения в школьные учебники нередко оцениваются как несерьезные и заведомо провальные. Причина этого состоит в том, что креационисты составляют в научном сообществе явно незначительное меньшинство, между тем учебники по биологии контролируется академиями наук. Однако такого сорта контроль вовсе не всесилен. В связи с этим обращу внимании на то, что в одном из очень известных украинских учебников для средних школ “Общая биология” вместо термина “эволюционная теория” уже используется словосочетание “эволюционная гипотеза”.

Более того, вместо привычного и понятного термина “синтетическая теория эволюции” в том же учебнике фигурирует совсем странное словосочетание – “синтетическая гипотеза эволюции” (Кучеренко М.Е,, Вервес Ю.Г., Балан П.Г., Войцицкий В.М., Войцеховский М.Ф. Общая биология (учебник для учеников 10-11-х классов средних общеобразовательных школ). Киев, 2000, 464 с.). Связаны эти замены с тем, что основной автор учебника — Юрий Вервес, в прошлом заведующий кафедрой зоологии Киевского университета, известен теперь своими креационными взглядами.

Замечу также, что креационистами в России уже выпущен написанный Сергеем Вертьяновым учебник “Общая биология. Учебник для 10 – 11 классов” (Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2005), и сегодня в ряде православных гимназий используется именно этот учебник. Не исключено и то, что креационизм проникнет даже в учебники для обычных школ. Дело в том, что в четвертой четверти 2010 года стартовал эксперимент по преподаванию в школах на альтернативной основе четырех традиционных религий России, истории мировых религий и светской этики. Сегодня в некоторых школах уже преподается курс “Основ православной культуры”, а это означает, что в соответствующем учебнике вполне может появиться креационный комментарий к библейскому сюжету о Творении.

Таким образом, даже дружное единодушие научного сообщества в вопросе о происхождения видов вовсе не гарантирует того, что креационизм не будет преподаваться в школах. При этом исход борьбы, которую ведут здесь креационисты, зависит не только от позиции Российской Академии Наук, но также от мнения педагогического сообщества, простых налогоплательщиков, а также Русской Православной Церкви.

Если же говорить о простых налогоплательщиках, то в России среди них сторонников креационизма достаточно много. Об этом свидетельствуют, в частности, результаты опроса, проведенного Всероссийским Центром Изучения Общественного Мнения, опубликованные 27 ноября 2009 года. Думаю, эти данные неприятно удивят сторонников теории эволюции — только 35% опрошенных у нас верит в теорию Дарвина, а 44% считает, что мир имеет божественное происхождение. При этом даже среди сторонников Дарвина часть опрошенных верила в божественность человека. Дополню эти данные лишь одним штрихом — в теорию Дарвина были склонны верить более образованные, столичные жители (http://newsland.ru/News/Detail/id/438158/).

Замечу также, что при решении вопроса о научности креационизма и возможности преподавания этой теории в школах свою роль играет не только позиция простых налогоплательщиков. Дело также в том, что креационных взглядов сегодня придерживаются помимо безграмотных дилетантов и священников также некоторое количество вполне квалифицированных ученых, имеющих ученую степень.

Является ли Юрий Вервес таковым, мне трудно судить, но вот в случае с академиком-генетиком Юрием Петровичем Алтуховым мы явно имеем дело с квалифицированным биологом. В свое время он даже возглавлял Институт общей генетики. Тем не менее Алтухов под конец жизни не только поддержал креационистов, но даже стал редактором второго издания креационного учебника “Общая биология”, написанного Сергеем Вертьяновым. В четвертом выпуске креационной секции Рождественских Чтений “Православное осмысление мiра и современная наука” (М., 2008) Вертьянов в связи с этим поместил свою статью под названием “Академик Ю.П.Алтухов – православный христианин, генетик, антиэволюционист”.

Можно привести также еще несколько громких имен. Это, например, украинский физик-ядерщик доктор физико-математических наук Владислав Ольховский, а также украинский астрофизик и тоже доктор физико-математических наук Иван Климишин. Из российских имен можно упомянуть здесь также доктора биологических наук, биохимика Алексея Лунного (псевдоним) и доктора исторических наук Павла Волкова. Конечно, в научном сообществе всегда встречаются “еретики”, и все же в случае креационизма такого рода факты заставляют относиться к самому этому феномену без слишком большого снобизма.

Существование креационизма помимо практических вопросов, связанных с возможностью его проникновения в школы, представляет собой также чисто философский и теологический интерес. Кому-то из христиан может показаться прекрасным то, что наука занялась обоснованием догмата о Творении. Но может ли наука вообще заниматься обоснованием религиозных догматов и не будет ли это подменой веры знанием? А с другой стороны, если Вселенная действительно создана Разумным Создателем и несет на себе Его отпечаток, разве не может быть это обстоятельство открыто беспристрастной наукой? В связи с этим вспоминается выказывание апостола Павла: “Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны” (Рим. 1:20).

Однако ниже я хотел бы рассмотреть лишь вопрос о том, является ли креационизм научной доктриной. Ответ на него зависит от того, какой смысл мы вкладываем в само понятие “наука” и какие критерии используем, чтобы отличить науку от не-науки. Таким образом, перед нами возникает проблема демаркации, то есть отделения науки от ненаучных форм знания. В связи с этим ниже я попытаюсь сравнить креационизм и теорию эволюции при помощи критериев демаркации, выдвинутых философами науки.

Но прежде чем заняться всем этим,  стоит упомянуть об одной особой стратегии защиты креационизма от обвинений в ненаучности. Она активно излагается, например, теоретиком движения Разумного Замысла Стивеном Мейером. Суть ее сводится к тому, что все критерии демаркации — отделения науки от не-науки — потерпели крах, а поскольку у нас нет внятных критериев научности, то нет никакого смысла говорить о ненаучности креационных теорий. Я не собираюсь разбирать здесь этот софизм, он отдельно анализируется в одном из приложений к этой статье. Ниже я буду исходить из того, что существующие критерии демаркации в неких пределах вполне состоятельны и потому могут служить орудиями, позволяющими разделять научные и ненаучные теории.

  1. КРИТЕРИЙ ВЕРИФИЦИРУЕМОСТИ

Критерий верифицируемости был сформулирован логическими позитивистами, философами Венского кружка и Людвигом Витгенштейном в 20-х годах XX века. Если убрать логические и метафизические сложности, этот критерий очень прост. В соответствии с ним научными можно считать лишь те высказывания, которые доступны эмпирической проверке, то есть могут быть оценены при помощи фактов как истинные или ложные. Метафизические конструкции, скажем, утверждение “мир является результатом развития Абсолютной Идеи” в отличие от научных гипотез в принципе не могут быть проверены фактами, а потому по мнению логических позитивистов вообще являются бессмысленными.

И если отвлечься от острой неприязни логических позитивистов к метафизике и не считать метафизические концепции в принципе бессмысленными, с критерием верифицируемости вполне можно согласиться. Действительно, атрибутом эмпирической науки является принципиальная доступность ее суждений проверке. В таком случае удовлетворяет ли этому критерию две наши теории — креационизм и неодарвинизм? На этот счет существуют различные соображения, и ниже я попытаюсь кратко проанализировать их.

1.1. Креационизм и теория эволюции: Возможность прямой и косвенной верификации

Биохимик-креационист Дуэйн Гиш полагает, что обе наши теории —креационизм и эволюционизм — не проходят тест критерия  верифицируемости. Эту мысль он высказывает, в частности, в статье “Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства”, размещенной на сайте Христианского Научно-Апологетического Центра (Симферополь) (https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-i-istoricheskie-svidetelstva.html).

Опираясь на определение науки, взятое из Оксфордского словаря (такой источник ему кажется вполне достаточным), Гиш утверждает, что научная теория всегда апеллирует к фактам наблюдения  — “для того, чтобы отнести теорию к разряду научных, она должна подтверждаться событиями или процессами, которые можно пронаблюдать”. В случае креационизма и теории эволюции сделать это по мнению Гиша невозможно.

Гиш утверждает, что эволюционисты считают креационизм ненаучной теорией именно потому, что Сотворение является событием, которое не может быть предметом прямого наблюдения. Близкое по смыслу соображении высказал также Стивен Майер, теоретик движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement), представляющего собой редуцированный вариант креационизма. Он также утверждает то, что сторонники эволюции отказывают креационным теориям в научном статусе лишь на том основании, что у нас нет возможности прямого наблюдения Разумной Силы, создавшей Вселенную и жизнь. При этом Мейер ссылается, в частности, на высказывание молекулярного биолога Фреда Гриннелла, который усомнился в научности теории Разумного Замысла, поскольку если нечто “нельзя измерить, сосчитать или сфотографировать”, значит, это не может быть предметом науки. Далее Мейер истолковывает подобные высказывания эволюционистов так:

“Суть этих аргументов, по всей видимости, сводится к тому, что ненаблюдаемость действия разумной силы делает его недоступным для эмпирического исследования; таким образом, исключается возможность проверки любой теории Разумного Замысла” (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения: возможна ли научная “теория Творения” // Гипотеза Творения, Симферополь, 2000, с. 77).

Мейер также сообщил, что якобы такого рода сомнительный ход рассуждений был использован в Университете Сан-Франциско для отстранения от преподавания профессора Дина Кеньона.

Здесь необходимо сделать небольшое пояснение — Кеньон является известным биофизиком, который в прошлом активно занимался проблемой абиогенеза. Его книга “Биохимическое предопределение” (М., 1972), написанная в соавторстве с Гэри Стенманом, была даже издана в нашей стране. Однако в 80-х годах Кеньон разочаровался в теориях абиогенеза и стал адептом теории Разумного Замысла. Но означает ли подобный перевертыш в мировоззрении то, что Кеньон при этом вообще перестал быть ученым? И самое главное — делает ли креационизм ненаучной теорией сам факт не-наблюдаемости Сотворения?

Если кто-нибудь из эволюционистов в самом деле думает так, тогда креационистам будет совсем не трудно предъявить симметричную претензию к теории эволюции. Именно так поступает Гиш — он сообщает, что теория эволюции тоже не поддается прямой верификации и является метафизикой, поскольку эволюционные изменения протекают слишком медленно, чтобы их можно было бы реально наблюдать.

Тем не менее эволюционисты иногда утверждают, что рождение новых видов в принципе может происходить в обозримые промежутки времени, и в этом смысле теория эволюции доступна даже для прямой верификации. Тема быстрого видообразования в свое время обсуждалась, например, на форуме сайта “Проблемы эволюции”. Один из примеров быстрого видообразования, использованных в ходе этой дискуссии, — это изменения в форме раковин двустворчатых моллюсков Аральского моря, произошедшие в условиях экологического кризиса.

С самой этой работой можно познакомиться на сайте “Проблемы эволюции” (С.И.Андреева, Н.И.Андреев. Эволюционные преобразования двухстворчатых моллюсков Аральского моря в условиях экологического кризиса// https://www.evolbiol.ru/andreevy9.htm). При этом оказалось, что в результате появления новых экологических ниш резко повысилась изменчивость моллюсков. Более того, изменения формы их раковин в некоторых случаях вроде бы даже превосходили признаки рода и семейства.

Еще один часто используемый пример быстрого видообразования — это опыты Георгия Христофоровича Шапошникова с тлями, проведенные еще в 60-х годах XX века. Тли, как правило, привязаны к определенному виду растений. Шапошников пересаживал тлей с одного растения на другое. При этом многие из них гибли, однако уже через сотню с лишним поколений на новом виде растений образовалась генерация тлей морфологически отличающиеся от прежних, и самое главное они не скрещивались с исходной популяцией тлей, а это может означать то, что возник новый вид. Насколько мне известно, именно этот аргумент был использован сторонниками теории эволюции в первых теледебатах с креационистами на канале ТВЦ, состоявшихся в 2008 году.

Проблема, однако, состоит в следующем — даже если в Аральском море или в экспериментах Шапошникова возник новый вид, это не станет эффективной верификацией теории эволюции и соответственно опровержением креационизма. Дело в том, что в креационном сообществе строгий фиксизм додарвиновского креационизма уже давно сменила более гибкая концепция. В связи с этим напомню, что Бог согласно Книге Бытие Бог сотворил животных “по роду их” (Быт. 1:21), потому ограниченная эволюция в животных пределах этих “родов” возможна.

Для этих библейских “родов” креационисты придумали наукообразный термин — “барамины”, образованный от двух слов на иврите: “bara” — творить и “min” —- род, то есть “сотворенные роды”. Креационисты понимают под “бараминами” таксономические единицы разного уровня — виды, роды и даже семейства в обычной систематике (Моррис Г. Библейские основания современной науки. СПб., 1995, с. 370). При этом, повторюсь, креационисты полагают, что в пределах “бараминов” эволюция возможна. Так, согласно Дуэйну Гишу креационисты сегодня считают, что представители рода Canis — шакалы, волки и собаки — скорее всего произошли от одной пары, представлявшей этот “барамин” на Ковчеге, и это по мнению Гиша креационистам представляется “очень вероятным, если не бесспорным” (Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 24).

Джонатан Сарфати в книге “Несостоятельность теории эволюции” (Симферополь, 2001, с. 40) также решительно отмежевывается от додарвиновского креационизма и даже называет идею стабильности видов “псевдокреационной моделью”. Однако креационисты времен Чарльза Дарвина были вполне квалифицированными биологами. Что же касается Библии, то, подозреваю, что они знали ее не хуже самого Сарфати. Так, что столь радикально открещиваться от своих предшественников, ошибочно веривших когда-то в нерушимую стабильность видов, не стоит. Фактически тезис об изменчивости видов в пределах “бараминов” является уступкой теории эволюции и связан с тем, что биологией были получены реальные свидетельства изменчивости видов.

Замечу также, что концепция “барамина” нужна креационистам не только потому, что существуют убедительные свидетельства видообразования, но также в связи с тем обстоятельством, что представить жизнь на Ковчеге всех когда-либо существовавших видов животных, мягко говоря, трудно. В связи с этим креационисты, ссылаясь на Библию (Быт. 6:20), утверждают, что на борт Ковчега были взяты лишь представители “родов”, то есть “бараминов” и потому проблема вместимости Ковчега представляется креационистам вполне решаемой. Обсуждению этого вопроса будет посвящена одна из глав второй части этой дилогии. Эта глава называется “Абсурд в построениях крационистов”.

Так или иначе, но креационисты сегодня считают, что виды изменчивы, а потому предъявленные выше примеры-верификации быстрого видообразования будут объяснены креационистами в пределах их схемы. Креационисты способны справиться также с другими фактами, которые хорошо, хотя и не слишком прямо работают на теорию эволюции. Возьмем, например, некоторые биогеографические обоснования теории эволюции, скажем, фауну галапагосских вьюрков, в свое время так эффектно использованную Дарвином для обоснования теории эволюции.

Дело в том, что на различных Галапагосских островах обитает целый набор видов вьюрков, различающихся формой клюва. Это разные виды, и они явно возникли в процессе эволюции от немногого числа особей, добравшихся до архипелага с материка. Однако креационисты справляются и с этим случаем — они объявляют всю фауну галапагосских вьюрков одним “барамином”, а эволюция в пределах “бараминах”, как уже говорилось выше, согласно нынешнему креационизму возможна. Конкретным примером такого рода взгляда на разнообразие фауны Глалапагосских островов является статья Карла Виланда “Свидетельства, подтверждающие быструю постпотопную адаптацию видов”, опубликованная в журнале Creation (Wieland C.  Evidence supporting rapid post-Flood adapt+ation // Creation, 1992, vol. 14, № 3, pp. 22-23 // http://creation.com/darwins-finches).

Приведу также еще один пример, хорошо соответствующий теории эволюции и, тем не менее, способный быть переваренным креационистами. Это пост с форума сайта “Проблемы эволюции” из темы, посвященной быстрому видообразованию. Он принадлежал ведущему сайт Александру Маркову. Сейчас этот пост отсутствует в Сети, но я все же приведу его ниже:

“Эфиопское озеро Тана образовалось не более 30 тыс. лет назад (в результате извержения вулкана образовалась запруда из лавы и водопад, изолировавший озеро от Голубого Нила, который из него вытекает). В окрестных водоемах и в самом озере Тана живет усач Barbus intermedius. В озере, очевидно, всего за 30 тыс. лет от этой предковой формы произошло 14 морфотипов. Они занимают разные ниши и настолько сильно отличаются по морфологии, что, по словам специалистов, ими занимающихся, если бы этих рыб нашли в ископаемом состоянии, описали бы как разные роды. В частности, несколько морфотипов стали хищниками, что для карповых рыб вообще случай уникальный. А у них желудок набит мелкими рыбками! Большинство специалистов сейчас придают этим морфотипам видовой статус (им присвоены видовые названия), хотя есть и несогласные. Самым серьезным подтверждением видового статуса стало исследование аллельного полиморфизма генов MHC (главного комплекса гистосовместимости). Были отсеквенированы аллели нескольких генов MHC у четырех морфотипов. Оказалось, что аллели видоспецифичны, то есть у каждого морфотипа — свои аллели, не встречающиеся у других морфотипов”.

И даже если исходить из креационной схемы, фауна карповых рыб, как и само озеро озера Тана, очевидно, возникла после Всемирного Потопа. Это означает, что все разнообразие видов в нем образовалось в результате быстрой эволюции усача Barbus intermedius, живущего в соседних водоемах. Однако креационисты опять же сообщат, что все эти виды принадлежат к одному “барамину”, несмотря даже на то, что при этом произошел переход некоторых видов к хищничеству.

Обращу внимание также на одну любопытную деталь — сегодня креационисты допускают более быстрые темпы эволюции, чем сами эволюционисты. В самом деле, со времени Всемирного Потопа прошло совсем немного времени —  несколько тысяч лет. Между тем, на Ковчег было взято лишь по одной паре нечистых животных и по семи пар животных чистых, а это означает то, что все разнообразие видов в пределах “бараминов” согласно креационной модели должно было возникнуть в результате очень быстрой эволюции от этих самых пар. Приходится, например, признавать, что все разнообразие “барамина” кошачьих возникло после Всемирного Потопа от пары экземпляров, взятых на Ковчег. Все это выглядит не очень реально, но креационисты не унывают и считают, что столь быстрая эволюция вполне возможна.

Сошлюсь, в связи с этим, также на статью Карла Виланда “Проворные комары”, опубликованную в журнале Creation. В ней автор ссылается на то, что в условиях лондонского метро новый вид комара возник всего за несколько десятилетий (Wieland C. Brisk biters. Fast changes in mosquitoes astonish evolutionists, delight creationists // Creation, 1999, vol. 21, № 2, p. 41 // http://creation.com/brisk-biters). Теме быстрого видообразования посвящена также программная статья Дэвида Кэтчпула и Карла Виланда “Сюрприз быстрого видообразования”, также опубликованная в журнале Creation и описывающая случаи быстрого видообразования среди ящериц, москитов, рыб, мышей и некоторых других животных (Carchpoole D., Wieland C. Speedy species surprise // Creation, 2001, vol. 23, № 2, pp. 13-15 // http://creation.com/speedy-species-surprise).

Таким образом, креационисты сегодня не отрицают того, что новые виды могут появиться в обозримые периоды времени. Боле того, они уверяют, что ограниченная эволюция в пределах “бараминов” происходил очнь быстро, что не очень правдоподобно. При этом креационисты требуют верификации другого, а именно макроэволюционных изменений, под которыми они понимают превращение одного “барамина” в другой, скажем, эволюцию от земноводных к рептилиям или к млекопитающим. Эволюционисты при этом ссылаются на палеонтологические факты, однако креационисты рассматривают эти факты в качестве ложных верификаций теории эволюции и пытаются истолковать их по-своему.

Насколько удачно они это делают, еще будет обсуждаться ниже, сейчас же я хотел бы подчеркнуть только то, что палеонтологические факты — это уже явно непрямые верификации теории эволюции. Гиш в связи с этим сообщает: “креационизм и эволюционизм — предположения, основанные на непрямых свидетельствах” (Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 23).

При этом по причине ненаблюдаемости событий далекого прошлого Гиш полагает, что обе теории находятся вне поля науки, а именно в сфере метафизики, и этот тезис вообще является принципиальным для Гиша. Помимо указанной выше книги он излагает его также в статье “Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства”, висящей на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь)

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-i-istoricheskie-svidetelstva.html) и в непереведенной у нас книге – “Эволюция? Окаменелости говорят: нет!” (“Evolution? Fossils say no!”, 1980).

Итак, в отличие от многих других креационистов Гиш пытается лишить обе теории научного статуса. Он утверждает, что вопросы происхождения Вселенной и жизни в принципе непосильны для эмпирической науки и по своей природе метафизичны. Гиш, таким образом, готов пойти на размен фигур, а именно признать ненаучный статус креационизма, но требует признания столь же сомнительного статуса для теории эволюции. Это означает,  что можно не придавать большого значения научным процедурам проверки теорий, а просто противопоставить “неправильной” метафизике теории эволюции “правильную” метафизику “теории Творения”.

Подобный ход рассуждений вообще является особой стратегией защиты креационизма, и она еще будет подробно анализироваться ниже в одной из последних глав этой статьи. Пока замечу только то, что вопрос научности/метафизичности наших теорий упирается в проблему более общего характера, а именно в вопрос о том, можно ли считать научными исторические дисциплины, занимающиеся реконструкциями прошлого, которое по причине отсутствия машины времени в принципе не доступно для какого-либо наблюдения.

Но прежде всего замечу следующее — даже вполне добротные физические теории оперирует вещами, которые явно находятся за пределами какого-либо наблюдения. Поля, электроны, кварки явно не наблюдаемы и является результатом сложной интерпретации показателей физических приборов. Это лишь в географии и других описательных науках все суждения непосредственно опираются на факты и оказываются доступны для прямой верификации. Лишь ее суждения — “Волга впадает в Каспийское море”, “Аргентина находится в Южной Америке”— могут быть верифицированы непосредственно.

Подчеркну еще и то, что сами логические позитивисты, выдвинув критерий верифицируемости, быстро осознали его проблемы. Предшественник логического позитивизма, сторонник “второго позитивизма” — эмпириокритицизма — австрийский физик и философ Эрнст Мах (1838 – 1916) отрицал реальность атомов на том основании, что они не доступны прямому наблюдению. Возможно, что аналогичных взглядов сначала придерживались сами логические позитивисты. Однако, если это и так, то они вскоре были вынуждены ослабить свой критерий — научной стала признавалась в том числе и такая теория, в которой присутствуют конструкции, ускользающие от прямой верификации.

Для признания теории научной теперь достаточно было того, чтобы из нее при помощи вспомогательных концепций могли быть выведены некие суждения, которые были бы доступны для прямой верификации. Такие суждения были названы “протокольными предложениями”. Здесь имеются в виду суждения такого типа: “Человек № видел  нечто в некоем месте в некий момент времени”.  И только раньше наблюдению должны быть подвергнуты реальные объекты, например, планеты Солнечной системы. Позднее между человеком и реальностью место заняли физические приборы, а именно их показатели. Но это уже не прямая верификация. Насколько я понимаю, эта схема, разработанная Рудольфом Карнапом и Альфредом Айером, была названа косвенной, или опосредованной верификацией. Таким образом, Гиш, пытаясь приписать ненаучный статус теории эволюции и креационизму, ссылаясь на то, что она оперирует ненаблюдаемыми вещами, пользуется безнадежно устаревшей схемой.

Конечно, приведенный выше пример с физическими теориями не вполне корректен, так как эти теории все же в конечном счете опираются на факты прямого наблюдения, а именно на показатели физических приборов, а сценарии прошлого не могут быть наблюдаемы в принципе. И все же у нас есть некие следы прошлого в настоящем, например, окаменелости. В том числе на основе такого рода фактов могут быть построены некие вменяемые реконструкции прошлого, а то, что при этом связь теории с фактами становится более опосредованной, чем в физических науках, не лишает исторические дисциплины эмпирической базы.

В связи с этим стоит особо отметить то, что путь некоторых ученых-креационистов начинался с размышлений не над библейскими текстами, а над некоторыми фактами, аномальными для эволюционных теорий. В частности, геолог-креационист Александр Лаломов в статье, опубликованной в журнале “Реалис”, сообщает, что для него поводом для изменений взглядов послужили собственные геологические изыскания. Он пришел к выводу о том, что некоторые породы имеют гораздо меньший возраст, чем это принято думать, и этот возраст вполне укладывается в библейскую шкалу времени (Лаломов А.В. Миллиарды лет?, или Дарвинист, ты мне друг, а истина дороже…// Реалис, 2001, № 5-6, с. 43). На креационной секции Рождественских Чтений 2006 года Лаломов также сообщил, что для него путь в креационизм начался именно с сомнений в традиционной датировке пород, а не с религиозной догмы, и я не думаю, что есть основания не верить ему.

Можно привести также ряд других подобных случаев. Один из них уже был упомянут выше, — это Дин Кеньон, ранее очень известный исследователь происхождения жизни, ставший затем участником движения Разумного Замысла. Этому случаю посвящен текст биохимика-креационисста, доктора биологических наук Алексея Лунного (псевдоним), размещенный в Сети по адресу https://pandia.ru/text/77/362/83571.php.

В пользу креационизма можно привести также вполне вменяемый аргумент, апеллирующий к тому, что биохимические структуры напоминают механизмы и едва ли могли возникнуть путем отбора случайных поломок. Это обстоятельство может служить вполне состоятельной косвенной верификацией теории Разумного Замысла (Intelligent Design theory) . В связи с этим не случайно то, что к обращению в креационизм из биологов особо склонны биохимики и генетики. Пример — биохимик Майкл Бихи, автор книги “Черный ящик Дарвина: Биохимический вызов эволюции” (Behe M. “Darwin’s Black Box: The Biochemical Challenge to Evolution”, 1996) и один из лидеров движения Разумного Замысла.

Бихи известен тем, что сформулировал аргумент “неупрощаемой сложности”. Имеется в виду то, что есть структуры, которые функционируют лишь в том случае, если в них присутствуют все элементы. Так, удаление даже одного белка из системы свертываемости крови приводит к тому, что она перестает работать. То же самое касается “моторчика”, обеспечивающего движение жгутика у бактерий. Для таких систем трудно представить пошаговый сценарий эволюции — они должны были быть созданы разу в готовом виде, иначе они просто не будут работать, и это говорит о том, что они были сотворены Разумным Создателем.

Еще один пример биохимика, усомнившегося в том, что сложные биохимические структуры могли появиться в результате отбора случайных мутаций — это Майкл Дентон. Он является автором популярной среди крационистов книги “Эволюция: Теория в кризисе” (“Evolution: Theory in Crisis”, 1985). Когда Дентон писал эту книгу, он был эво-скептиком. Сегодня он поддерживает контакты с движением Разумного Замысла.

Выдающийся отечественный пример генетика, перешедшего в стан креационистов, — это академик Юрий Петрович Алтухов, долгое время работавший в Институте общей генетике, а с 1992 года ставший его директором. Он был также членом редколлегий ряда зарубежных научных журналов, главным редактором журнала “Успехи современной биологии” и заместителем главного редактора журнала “Генетика”. За достижения в области популяционной генетики Алтухов был даже удостоен Государственной премии Российской Федерации и премии имени Ивана Ивановича Шмальгаузена. Тем не менее Алтухов стал редактором второго издания известного креационнного учебника “Общая биология” для 10-11 класса, составленного Сергеем Вертьяновым (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2006). В предисловии к этому учебнику Алтухов сообщил следующее:

“За последние десять лет мои представления о мире и человеке претерпели коренные изменения и привели к твердому убеждению в том, что наш мир — результат высшего творческого замысла. Сложность, комплексность и саморегуляция в мире живого таковы, что неизбежно приходишь к заключению о наличии Плана, и, следовательно, места для случайности не остается. Я пришел к выводу о существовании Творца еще и потому, что труды моих сотрудников и мои собственные работы показали, что не только происхождение человека, но даже и происхождение обычных биологических видов не может иметь случайный характер.

Каждый вид строго хранит свою уникальность. Его основные признаки связаны не с полиморфизмом как мелкой разменной монетой, которой вид расплачивается за адаптацию к среде, наиболее жизненно важные свойства вида определяет мономорфная часть генома, которая лежит в основе видовой уникальности: случайные изменения в этих генах летальны. А значит, окружающий мир не может быть результатом естественного отбора. Тщательное исследование Священного Писания дает все необходимые предпосылки для твердой веры. Таким образом, вера и объективное научное знание не противоречат друг другу, они говорят об одном и дополняют друг друга. Мы надеемся, что после длительного отступления от веры в жизни общества вновь возобладает мировоззрение, основанное на христианстве, определявшем формирование европейской культуры на протяжении двух тысячелетий”.

Приведу еще пару примеров креационистов среди отечественных биохимиков – это кандидат биологических наук Константин Виолован (псевдоним) и уже упомянутый выше доктор биологических наук Алексей Лунный (псевдоним).

Все это означает, что обе наши теории — креационизм и неодарвинизм — вполне выдерживают тест косвенной верификации — они могут быть в свете фактов оценены как истинные или ложными и, таким образом, являются эмпирическими науками. Тем не менее совершенно очевидно, что есть различия между физикой и нашими теориями — креационизмом и эволюционизмом. В связи с этим многими авторами предпринимались попытки классификации наук. Так, философ Карл Поппер разделил науки на теоретические, открывающие законы функционирования природы, и исторические, реконструирующие события прошлого. Именно к последней категории он относил эволюционную биологию (Поппер К. Нищета историцизма // Вопросы философии, 1992, № 10, с. 48).

Такого же рода классификация наук предлагается многими креационистами. В частности, теоретик движения Разумного Замысла Стивен Мейер разделяет науки на исторические и номологические (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможная ли научная “теория Творения”? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 86). Исторические науки по Мейеру отвечают на вопрос “как это произошло?”, а номологические — на вопрос “как это функционирует?”. В последнем случае речь идет о выявлении законов функционирования природных объектов (“nomos” по латыни означает “закон”).

Дж.Морлэнд, другой теоретик движения Разумного Замысла аналогичным образом разделил науки на исторические и эмпирические (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 53). Близкое по смыслу разделение наук использует также креационная организация Ответы Бытия (Answers in Genesis) и отколовшаяся от нее организация Международное Служение Творения (Creation Ministries International). В ряде статей, размещенных на сайтах этих организаций, используется терминология креациониста Чарльза Тэкстона, который разделил науки на исторические, или “науки о происхождении” (historical sciences, origins sciences) и операциональные (operational sciences). Насколько я понимаю, впервые такое разделение было введено в книге Чарльза Тэкстона “Тайна происхождения жизни” (“Mystery of Life Origin”, 1984), написанной в соавторстве с У.Брэдли и Р.Олсеном. Операциональные дисциплины опять же заняты выявлением законов природы, а исторические — реконструкцией событий прошлого.

Палеонтолог-эволюционист Колин Паттерсон, которого креационисты очень любят цитировать, однажды высказывался в том смысле, что эволюция составлена из уникальных событий, находящихся в далеком прошлом. Реконструкция таких событий по его мнению находится далеко за пределами научного метода (Атеолог. Креационизм: наука или религия? Ответ на “Ответ…” // www.atheism.ru/library/Atheolog_5.phtml). Но почему же? Обе наши теории — креационизм и эволюционизм — занимаются построением сценариев прошлого не на пустом месте, а на основе анализа неких следов прошлого в настоящем. И от того, что прошлое в принципе не может быть подвергнуто наблюдению, эти теории вовсе не перестают быть научными. Они имеют свою эмпирическую базу, и в этом смысле нет никаких оснований подобно Дуэйну Гишу оценивать креационизм и теорию эволюции в качестве метафизики.

1.2. Верификация и возможность предсказания

Наиболее эффективным способом верификации теории является проверка предсказаний, вытекающих из нее. Такая верификация широко используется в операциональных науках вроде физики. Что же касается исторических наук, или “наук о происхождении”, то ситуация здесь достаточно грустная — обе теории — креационизм и неодарвинизм — дают слишком мало внятных предсказаний, а потому не могут быть эффективно верифицированы. Это в свою очередь может означать то, что обе наши теории находятся за пределами науки.

По отношению к креационизму претензия такого рода была высказана, в частности, в ходе дискуссии на форуме отца Андрея Кураева (раздел “Наука и религия”) в теме “О научности “научного креационизма””, созданной в феврале 2008 года. Автор темы — человек, скрывшийся за ником Бертран, так и написал — из креационной модели невозможно извлечь никаких конкретных предсказаний, следовательно, эта теория не научна (http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=120545.0).

Теоретик движения Разумного Замысел  Дж.Морлэнд попытался все же перечислить некоторые события, которые предсказываются креационизмом. Эта теория, в честности, утверждает, что первые люди появились на Ближнем Востоке. Рассуждая чисто теоретически и формально, этот тезис даже можно было бы проверить, если бы у нас была полная палеонтологическая летопись, однако ее у нас нет, и вполне возможно никогда не будет.

Морлэнд также сообщил, что из концепций “молодой Земли” и Всемирного Потопа можно извлечь другие минимальные предсказания. В самом деле, если планете всего несколько тысяч лет, признаки “молодости Земли” можно обнаружить в фактах настоящего. Креационисты в связи с этим предложили целый ряд “хронометров”, методов измерения возраста, якобы свидетельствующих о молодости нашей планеты и Солнечной системы вообще.

В этом смысле хорошо известный пример — расчет возраста Солнечной системы по скорости выпадения метеоритной пыли на поверхности Луны, предложенный инженером-креационистом Генри Моррисом. Если исходить из того, что Солнечной системе миллиарды лет, тогда на поверхности Луны должен был скопиться большой слой пыли. Реально же толщина метеоритной пыли на лунной поверхности составляет всего около одного дюйма, что согласно Моррису, свидетельствует о молодости Солнечной системы.

Несостоятельность этого аргумента уже много раз обсуждалась. Конкретный пример — статья Василия Томсинского “Сколько лет планете Земля?” (http://evolution.powernet.ru/polemics/age.html). Замечу в связи с этим, что скепсис по отношению к аргументу Морриса предъявляют в том числе и сами креационисты. Так, согласно геологу-креационисту Эндрю Снеллингу Моррис использовал явно завышенную скорость выпадения метеоритной пыли (Snelling A., Rush D. Moon dust and the age of solar system // Creation Ex Nihilo Technical Journal (ныне Journal of Creation), 1993, vol. 7, № 1, p. 2 // http://creation.com/moon-dust-and-the-age-of-the-solar-system). Но я хотел бы обратить внимание на другое, а именно на то, что в данном случае все же имеет место некое предсказание — согласно Моррису толщина метеоритной пыли на Луне, если исходить из миллиардных сроков существования Солнечной системы, должна быть весьма заметной.

Некоторые предсказания можно извлечь также из идеи Всемирного Потопа. Примером может служить статья геологов-креационистов Александра Лаломова и Сергея Таболича “Золотые россыпи в земной истории”, опубликованная в первом выпуске альманаха “Сотворение” (2002, компакт-диск). Авторы исходят из того, что основная часть толщи осадочных пород образовалась в результате Всемирного Потопа. При этом условия для образования золотых россыпей, согласно нашим авторам, существовали или до, или после Потопа. В связи с этим они пытаются обосновать тезис о том, что золотые россыпи приурочены главным образом именно к этим двум фрагментами геологической колонки — нижнему и верхнему отделам.

Морлэнд приводит также еще одно предсказание, которое уже прямо вытекает из креационной модели. Оно состоит в том, что в палеонтологической летописи будут обнаружены заметные явные пробелы между видами, а вернее между “бараминами” (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 47). Биохимик-креационист Дуэйн Гиш в статье “Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства”, размещенной на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь), вообще приводит наличие пробелов в палеонтологической летописи в качестве основного предсказания, вытекающего из креационной модели

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-i-istoricheskie-svidetelstva.html).

И все же с предсказаниями в креационизме есть ощутимые проблемы. Дело, однако, в том, что неодарвинизме ситуация ничуть не лучше. Так, поскольку фактором эволюции является изоляция, можно предсказать, что в изолятах —  в горных долинах, в пещерах и на островах будет существовать весьма специфичная фауна. Можно также предположить, что у специализированных обитателей пещер будут редуцированы глаза, а также появятся специфические органы, которые креационисты оценят в качестве Божьего Дизайна. И все же наши способности делать внятные предсказания, исходя из эволюционной модели, также быстро исчерпываются и превращаются в трюизм.

Для физики основной целью исследования является поиск законов природы. Что же касается неодарвинизма, то эта теория просто не в состоянии сформулировать сколько-нибудь внятные законы эволюции. Впрочем, иногда палеонтологи сформулировать законы эволюции пытаются. Это, например, закон необратимости эволюции Долло, закон Копа, закон Розы и закон Депре (Попов И.Ю. Ортогенез против дарвинизма. Историко-научный анализ концепций направленной эволюции. СПб., 2005, с. 131). Так, согласно закону Копа в процессе эволюции таксона нарастает специализация видов, а согласно закону Депре по мере эволюционного старения систематической группы в ней появляются все более крупные формы.

Замечу, однако, что эти законы, сформулированные палеонтологами, представляют собой некие правила, знающие множество исключений. Это связано с тем, что в процессе эволюции слишком многое зависит от случайного стечения обстоятельств, а кроме того, она уникальна и у нас отсутствуют другие планеты, где была бы эволюция видов. Именно поэтому философ науки Карл Поппер считал, что поиск законов эволюции видов и общества вообще “не вмещается в рамки научного метода” (Поппер К. Нищета историцизма // Вопросы философии, 1992, № 10, с. 30). Относительно недавний пример обсуждения предсказательной немощи неодарвинизма — статья Олега Костерина “Дарвинизм как частный случай “бритвы Оккама”” (Вестник BOГиC, 2007, т.2, № 2, с. 416 //  https://elibrary.ru/item.asp?id=9611628).

Факт предсказательной немощи неодарвинизма признавался многими эволюционистами, в том числе Эрнстом Майром, одним из крупнейших теоретиков неодарвинизма. В связи с этим он заметил — кто бы мог подумать, глядя на динозавров пермского периода, что столь процветающая группа вскоре вымрет, а совсем малозаметная систематическая группа станет предками млекопитающих, которые будут доминировать на планете?

Сам Майр, размышляя над проблемой дефицита предсказательной силы неодарвинизма, вполне присоединился к суждению Майкла Скрайвена, который заметил, что вклад этой теории в методологию науки состоит в том, что функцию объяснения можно отделить от функции предсказания. При помощи теории эволюции очень многое можно объяснить, но почти ничего нельзя предсказать (Майр Э. Причины и следствия в биологии // На пути к теоретической биологии. I. Пролегомены. М., 1970, с. 54-55).

Итак, исходя из наших теорий — креационизма и теории эволюции — можно сформулировать совсем не много предсказаний. Но это не означает того, что эти теории не являются науками в строгом смысле этого слова. Две наши дисциплины — это не физические науки, способные точно рассчитывать траекторию движения тела или ход химической реакции. Это исторические дисциплины, их объект исследования — прошлое. Они занимаются реконструкциями уникальных сценариев прошлого, а потому от них вообще бессмысленно ожидать множества внятных предсказаний.

При этом, однако, нельзя сказать того, что креационизм и эволюционизм вообще нельзя никак верифицировать. Повторюсь, существуют следы прошлого, скажем, окаменелости, и уже это позволяет оценить состоятельность того или иного сценария прошлого. Наши теории опираются на вполне реальную эмпирическую базу, и потому было бы опять же неверным выводить их за пределы эмпирических наук в абстрактную область метафизики.

1.3. Косвенная верификация и доказательство

Обе наши теории доступны для процедуры косвенной верификации, однако креационисты нередко требуют большего, а именно доказательств теории эволюции. Пример — статья биохимика-креациониста Дуэйна Гиша “Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства”, размещенная на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь) (https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-i-istoricheskie-svidetelstva.html).

В этой статье теория эволюции прямо объявляется недоказанной концепцией. Еще один, на этот раз публицистический пример — книга пастора Джона МакАртура “Битва за начало” (СПб., 2004), в которой сообщается следующее:

“…Идея того, что Вселенная развивалась в ходе ряда естественных процессов, остается недоказанной гипотезой, которую невозможно проверить, поэтому она не может быть “научной”” (МакАртур Дж. Битва за начало. СПб., 2004, с. 29).

Вопрос о возможности проверки теории эволюции и креационизма уже обсуждался выше, поэтому ключевым для нас в этом высказывании является требование доказательства теории эволюции, которое повторяется креационистами как заклинание.

Дело, однако, в том, что для признания теории научной вовсе не обязательно предъявлять строгие математические доказательства ее истинности. В связи с этим замечу — сначала логические позитивисты полагали, что из фактов при помощи научных процедур выводится одна единственная теория, обладающая статусом истины. В этом смысле теория доказывалась фактами. Однако затем в результате выдвижения критерия косвенной верификации в логическом позитивизме стали возможны также более гибкие отношения между фактами и теорией. Оказалось, что на одном и том же наборе фактов в принципе можно построить несколько различных теорий. Критерий верифицируемости был ослаблен, а потому требования к доказательству теории тоже оказались ослабленными.

В естественных науках вообще теорию невозможно доказать, можно лишь правдоподобно ее обосновать, то есть хорошо ее верифицировать. Когда-то механика Ньютона представлялась доказанной, но с появлением теории относительности Эйнштейна и квантовой механики оказалось, что она, как минимум, не точна и была лишь хорошо верифицированной теорией. Философ науки Карл Поппер в связи с этим справедливо заметил:

“Все научные теории по сути дела являются предположениями, даже те, которые успешно выдержали множество строгих и разнообразных проверок” (Поппер К. Естественный отбор и возникновение разума // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с.79).

Неодарвинизм — это на мой взгляд хорошо верифицированная теория, парадигма, разделяемая большой частью сообщества биологов. И все же очевидно то, что ее нельзя считать доказанной в смысле, используемом в математике. В связи с этим я воспользуюсь высказыванием Дарвина из письма к Джозефу Хукеру, которое приводит в своей статье теоретик движения Разумного Замысла Стивен Мейер:

“Я ужасно устал объяснять всем, что не претендую на приведение прямых доказательств превращения одного вида в другой, но я считаю, что в целом этот взгляд верен, поскольку очень много явлений могут быть сгруппированы и объяснены таким образом” (цит. по Мейер С. Методологическая равноценность теорий разумного замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория творения” // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 79).

Теория эволюция, повторюсь, хорошо верифицирована, в том числе палеонтологическими фактами. Она достаточно хорошо их объясняет. Что же касается креационизма, то это на мой взгляд порочная, плохо верифицированная и даже в каких-то фрагментах маразматическая теория. О маразме соображений креацинистов речь еще пойдет ниже, во второй части этой дилогии, в главе “Абсурд в построениях креационистов”.

Хотел бы, однако, подчеркнуть, что в текстах сторонников креационизма далеко не все сводится к ссылкам на буквально понятую Книгу Бытие. Напротив, креационисты стремятся подтвердить свою схему событий фактами и научными аргументами, претендующими на роль состоятельных верификаций, и есть факты, которые действительно работают на креационную модель.

Замечу также, что креационисты сформулировали целый ряд аргументов в пользу “молодой Земли”. Насколько они состоятельны, это уже другой вопрос. Для меня же в данном случае важно уже то, что креационисты апеллируют к неким научным аргументам. И даже если все факты будут опровергать их схемы, в аспекте критерия верифицируемости креационизм останется научной теорией. Отрицательные верификации – это тоже верификации. Ложная теория согласно критерию верифицируемости — это тоже научная теория. Ее нет смысла помещать в туманную сферу метафизики.

Именно такую позицию занял на процессе в Арканзасе философ науки Ларри Лаудан, который оспаривал тезис другого эксперта, философа науки Майкла Рьюза о неверифицируемости креационизма (Laudan L. Science at the bar — causes for concern // Science, Technology and Human, 1982, vol. 7, № 41, pp. 16-19). При этом, однако, креационизму можно предъявить претензии в аспекте иных критериев, сформулированными философами науки.

  1. КРИТЕРИЙ ФАЛЬСИФИЦИРУЕОМСТИ

Возможность верификации теории является необходимым, но не достаточным условием ее научного статуса, и на это обратил внимание философ науки Карл Поппер. Свое представление о том, что такое наука и чем она отличается от не-науки, Поппер сформулировал, размышляя над тремя концепциями — теорией относительности Эйнштейна, марксистской концепцией истории и психоанализом.

В книге “Предположения и опровержения” (“Conjectures and Refutations”, 1963) Поппер писал о том, что в марксизме и психоанализе его поразила способность этих концепций интерпретировать в свою пользу любой факт. Он иллюстрировал это на примере следующего рассуждения — допустим, человек совершил преступление, тогда согласно Зигмунду Фрейду это означает, что человек находился под властью комплекса Эдипа. Если же человек совершил этичный поступок, это означает, что данный комплекс глубоко вытеснен и достиг сублимации.

Такого рода “интерпретационные схемы” — вообще визитная карточка психоаналитических теорий. Описанные выше примеры столь же легко, но совершенно иначе объяснил бы другой психоаналитик — ученик Фрейда Альфред Адлер, с которым Поппер был знаком лично.

Аналогичная ситуация присутствует в марксизме. В этой теории производительные силы определяют производственные отношения. И если произошел переход от одной социально-экономической формации к другой, например, от феодализма к капитализму, это означает, что уровень развития производительных сил превысил некий предел. Если же перехода не произошло, значит, уровень развития производительных сил недостаточен. Таким образом, перед нами опять же “интерпретационная схема”. В марксизме нет количественных моделей, а потому любой экономико-социальный факт может быть подогнан под эту теорию.

Проблема в случае марксизма состоит в том, что человеческий социум является исключительно сложной системой, а кроме того, социальные науки рано или поздно упираются в ненаблюдаемую человеческую душу, а потому построить строгую количественную модель здесь в принципе невозможно. В результате мы опять же вынуждены задним числом интерпретировать исторические события, подгонять их под схемы марксизма.

Таким образом, психоаналитические теории и марксизм были хорошо верифицированы. Я здесь имею в виду то, что можно было собрать великое множество фактов, хорошо совместимых с ними. Однако именно эта странная неуязвимость психоанализа стала вызывать у Поппера подозрения. Он сравнивал психоанализ с теорией Эйнштейна, и сравнение было далеко не в пользу теории относительности — она сталкивалась с многочисленными трудностями, и были факты, которые плохо укладывались в эту теорию. Тем не менее интуитивно ощущалось, что теория относительности — это действительно научная, хотя, может быть, и ложная теория, а психоанализ является лишь гибкой практикой подтверждения исходной догмы. Психоанализ не давал  внятных предсказаний, однако при этом был способен задним числом истолковать любой факт.

При этом, однако, нельзя сказать того, что претензии психоанализа и марксизма на научность вообще несостоятельны.  Психоанализ исходит из того, что в психике происходят некие вполне определенные процессы. Дело, однако, состоит в том, что эти процессы недоступны для наблюдения и измерения. Психика является “черным ящиком”, поведение которого можно лишь интерпретировать.

Аналогичная ситуация имеет место в марксизме. Эта концепция подобно психоанализу претендует на научность, и что-то марксизму даже удалось успешно предсказать, в частности, пролетарские революции в лице Парижской коммуны и Октябрьской революции. Но и здесь возникают проблемы. Дело в том, что Октябрьская революция случилась вопреки марксизму, который, вообще говоря, предполагал, что революция должна была произойти прежде всего в индустриально развитых странах, а не в экономически отсталой России.

Между тем, в отличие от психоанализа и марксизма теория Эйнштейна давала ряд очень конкретных и рискованных предсказаний. Она, например, предсказывала отклонение световых лучей от своей траектории около Солнца. И если бы предсказания теории Эйнштейна не подтвердились, ее можно было бы считать опровергнутой. Что же касается психоаналитических теорий, то опровергнуть их было практически невозможно — эти концепции, как уже говорилось выше, были способны справиться с любыми фактами. В связи с этим Поппер предложил новый критерий демаркации между наукой и не-наукой — фальсифицируемость теории.

Само слово “фальсифицируемость” в русском языке имеет негативный оттенок, а именно оно означает подделку данных, однако в философии науки фальсифицируемость понимается иначе, а именно в смысле, предложенном Поппером, — как потенциальная доступность теории для процедуры опровержения. Вообще говоря, Поппер любую теорию, не проходящую критерий фальсифицируемости, относил к метафизике. Однако мне такой подход не кажется верным. Ведь помимо чисто метафизических теорий, скажем, концепции идей Платона, которая даже не претендует на научность, есть “псевдонаучные интерпретационные теории” вроде психоанализа, которые на научность претендуют. Психоанализ высказывает некие суждения о процессах к психике, которые при наличии возможностей могли бы быть проверены, подтверждены или опровергнуты, а потому метафизические концепции и “псевдонаучные интерпретационные теории” есть смысл различать.

Итак, в аспекте критерия верифицируемости научной могла быть признана любая теория, которая может быть подтверждена или опровергнута фактами. Однако оказалось, что существуют нечестно устроенные интерпретационные теории вроде психоанализа и марксизма, которые были совместимы с великим множеством фактов, но при этом трудно представить себе схему эксперимента, при помощи которого такого рода теории можно было бы опровергнуть. Такие концепции можно назвать “псевдонаучными интерпретационными теориями”. Напомню только, что в аспекте критерия фальсифицируемости отвергаются также чисто метафизические теории, которые вообще не могут быть поставлены под сомнение при помощи каких-либо фактов.

Уточнение Поппера, таким образом, состояло в том, что подтверждаемая фактами теория не обязательно является научной. Она должна быть доступна не только для подтверждения, но также и для опровержения — фальсификации. При этом в критерии фальсифицируемости, на мой взгляд, можно выделить два испытания — “эмпирический” и “методологичский тест”. Насколько я понял, сам Поппер такое различение не проводил, однако, мне кажется, оно прямо вытекает из его концепции.

В “эмпирическом тесте” выясняется вопрос, возможны ли в принципе факты, которые могут служить опровержением той или иной теории? Если нет, теория явно ненаучна. Пример — чисто метафизичные теории, скажем, концепция идей Платона или система Георга Гегеля. Это явно метафизические конструкции. В “эмпирическом тесте” отвергаются также претендующие на научный статус “псевдонаучные интерпретационные теории”.

Однако на “эмпирическом тесте” испытания в аспекте критерия фальсифицируемости не заканчиваются — далее следует “методологический тест”. В “эмпирическом тесте” выясняется принципиальная доступность теории опровержению, в “методологическом тесте” — поведение лиц, разделяющих теорию, а именно их отношение к опровергающим фактам. Теория в принципе может быть опровержимой в “эмпирическом тесте”, но ее сторонники могут уцепиться за любимую теорию и сделать все, чтобы она выжила.

Это можно проиллюстрировать опять же на примере психоанализа Зигмунда Фрейда. Выше его теория была оценена в качестве избегающей опровержения, тем не менее, отдельные ее элементы процедуре опровержения все же поддаются. Примером является теория сновидений Фрейда. Он рассматривал их в качестве сублимации вытесненных желаний, однако феномен ночных кошмаров явно противоречил его теории. При этом Фрейд не обращал особого внимания на это противоречие, он просто игнорировал его. В том случае если адепты той или иной теории просто игнорируют противоречащие ей факты. В связи с этим, ее можно назвать “псевдонаучной догматической теорией”.

Однако существует также еще один, более тонкий способ избежать опровержения — это создание так называемых вспомогательных гипотез ad hoc. Термин ad hoc в переводе с латыни означает  “специально, применимо только для этой цели”. Имеется в виду гипотеза, предназначенная для объяснения некоего факта, который трудно объяснить в рамках той или иной теория. Насколько я понял, термин “гипотеза ad hoc” ввел в оборот философ науки Имре Лакатос.

В выдвижении таких гипотез нет ничего криминального, поскольку реальность всегда сложна. Но когда существует великое множество фактов, которые плохо объясняются существующей теорией и по всякому случаю для ее спасения создается новая, и часто притянутая за уши, вспомогательная гипотеза ad hoc— это уже признак избегания опровержения. В таких условиях правильнее не цепляться за старую и любимую теорию, а строить новую.

При этом теории, спасающиеся от опровержения при помощи создания гипотез ad hoc, нет смысла причислять к метафизике. Их также не стоит называть “псевдонаучными догматичными теориям”. Уместнее такие теории опять же обозначать термином “псевдонаучная интерпретационная теория”. Это может показаться нелогичным, поскольку “псевдонаучные интерпретационные теории” уже отсеивались в “эмпирическом тесте”. Однако отличие интерпретационных теорий, отвергнутых в “эмпирическом тесте” состоит в том, что здесь “интерпретационные схемы” находятся в самом “твердом ядре” теории. Что же касается интерпретационных теорий, отвергнутых в “методологическом тесте”, то здесь свобода для интерпретации обеспечивается множеством вспомогательных гипотез.ad hoc. Окружив себя ими или просто игнорируя контрпримры, теория может стать своего рода интеллектуальной тюрьмой для ее приверженцев.

Наверное, сами термины “эмпирический тест” и “методологический тест “ не очень удачны. Однако в этой статье я все же буду пользоваться именно этими терминами по причине того, что не смог найти лучших. Замечу в свое оправдание лишь то, что выделение в критерии фальсифицируемости “эмпирического” и “методологического тестов” не является лишь моей дилетантской выдумкой. Как я обнаружил, столь известный философ и методолог науки как Имре Лакатос аналогичным образом делил сопротивление опровержению на “формальное” и “методологическое” (Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М, 1991, с. 369).

Вернемся теперь к нашим теориям — креационизму и неодарвинизму — и рассмотрим вопрос, выдерживает ли они “эмпирически тест” критерия фальсифицируемости? Думается, они этот тест вполне проходят, поскольку в принципе можно предъявить факты и внятные научные аргументы, работающие против этих теорий. И все же некоторые претензии им в аспекте “эмпирическом теста” могут быть предъявлены.

Стереотипным аргументом креационистов является то, что формула естественного отбора тавтологична. Имеется в виду известное определение естественного отбора как “выживания наиболее приспособленных”. Оно было придумано философом Гербертом Спенсером и затем использовано Чарльзом Дарвином в издании “Происхождения видов”, выпущенном в 1866 году. Но кто эти загадочные “наиболее приспособленные”? Дело в том, что само понятие “приспособленности”, если вдуматься в его содержание, означает способность к выживанию, а это означает, что в борьбе за существование выживают… ниболее выживающие. То есть перед нами порочный логический круг, тавтология. Между тем тавтология не может быть опровергнута, и потому концепция естественного отбора находится вне пределов эмпирической науки.

Этот аргумент обсуждали многие эволюционисты, как биологи, так и философы и среди них — Карл Поппер, который привлек к нему особое внимание. И все же этот аргумент несостоятелен, причем к такому выводу в конце концов пришел сам Поппер, который множество раз излагал его. Но я не буду здесь анализировать этот чисто логический, словесный софизм. Он подробно рассматривается в одном из приложений к данной статье.

Несостоятельные претензии в “эмпирическом тесте” критерия фальсифицируемости предъявляются также к креационизму. Я приведу только один пример. Речь в случае креационизма идет о Боге, но опровергнуть Его существование невозможно, а потому креационная концепция находится за пределами науки. Иногда такого рода мысли высказывают сами сторонники креационизма. Пример — письмо Алены Евстифеевой “Отзыв на статью Михаила Лобанова “Эволюционизм и креационизм””, которая в свое время была размещена на сайте Общества Креационной Науки. Сегодня сс этой статьей можно ознакомиться по адресу http://www.missionary.su/mistakes/8.htm.

В своем тексте Евстифеева утверждала следующее: “…Опровергнуть существование Творца в принципе нереально так же, как и опровергнуть существование Слепого Случая”. Евстифеева полагала, что вопрос о происхождении жизни находится вообще вне компетенции науки. По ее мнению, для креационистов он решается в “жестких рамках религии”. Что же тогда креационисты делают в науке? — вопрошала она. Креационисты на ее взгляд противодействуют лженауке в лице эволюционизма, который выдает за научные концепции свои метафизические спекуляции-псевдоответы на непосильный для науки вопрос о происхождении мира.

Евстифеева, таким образом, относится к фракции креационистов, которые отрицают научный статус, как креационизма, так и теории эволюции. Их воззрения еще будет анализироваться нами ниже, что же касается собственно аргумента Евстифеевой, замечу только одно — представление о Боге, действительно, ускользает от какой-либо фальсификации. Однако креационизм как теория вовсе не сводится к идее Бога. Креационизм на самом деле делает множество весьма конкретных заявлений по поводу событий, имевших место в прошлом на Земле. Так, согласно “младоземельному креационизму” Вселенная возникла всего несколько тысяч лет назад. Потом произошло искажение природы грехом Адама. Затем был Всемирный Потоп. И все это может быть поставлено под сомнение или обосновано при помощи фактов, в том числе фактов палеонтологических.

Кажется, именно это утверждал биохимик-креационист Константин Виолован (псевдоним) при обсуждении темы “О научности “научного креационизма””, созданной Бертраном в феврале 2008 года в разделе “Наука и религии” форума отца Андрея Кураева (http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=120545.0). В ответ на заявление Бертрана по поводу того, что концепция Бога нефальсифицируема, а значит креационизм — ненаучная доктрина, Виолован вполне справедливо заметил:

“В нашем случае девяносто процентов Ваших усилий направлено на то, чтобы показать, что трансцендентного Бога невозможно исследовать в научном опыте. Эту банальную истину не нужно было доказывать. Но ведь креационизм не изучает трансцендентного Бога! Он изучает материальные объекты, которые могут свидетельствовать о неестественной причине”.

Это означает то, что присутствие в теории слов “Бог” не превращает ее автоматически в ненаучную теорию. В XIX веке французский палеонтолог Жорж Кювье объяснял распределение окаменелостей по геологической колонке одним актом Творения и множеством катастроф, а американский палеонтолог Луи Агассиц — множественными актами Творения со стороны Бога и множественными катастрофами. В их концепциях присутствовало представление о Боге, но можно ли только на этом основании считать их концепция ненаучными? Их подтверждение эти ученые видели в палеонтологических фактах, но можно собрать также научные аргументы против.

2.1. Креационизм и теория эволюции: Стереотипные стратегии защиты от опровержения

Итак, и креационизм, и теория эволюции проходят “эмпирический тест” критерия фальсифицируемости. Они вполне опровержимы, а потому могут быть признаны научными теориями. При этом можно утверждать то, что одна из них является ложной, но даже при подобном допущении такую теорию нельзя будет вывести за пределы научного поля. Именно в таком смысле высказался на процессе в Арканзасе в 1982 году философ науки Ларри Лаудан в споре с другим философом науки Майклом Рьюзом, который отрицал фальсифицируемость креационизма (Laudan L.Science at the bar — causes for concern // Science, Technology and Human, 1982, vol. 7, № 41, pp. 16-19).

И это опять же не попытка оправдать креационизм, просто такова суть “эмпирического теста” критерия фальсифицируемости —  опровергнутые теории не исключаются из категории научных концепций. При этом, однако, претензии к креационизму и теории эволюции могут быть предъявлены в “методологическом тесте” критерия фальсифицируемости. Имеется в виду то, что теории могут быть доступны для опровержения, но ее адепты способны уцепиться за любимую теорию и сделать все возможное, чтобы ее от этого опровержения защитить. Именно при помощи этого теста ученые обычно стихийно решают вопрос о научности/не-научности той или иной концепции. Если она является откровенно ложной, но кто-то пытается упрямо ей следовать, такое поведение рассматривается в научном сообществе как уже откровенно ненаучное.

Примером такого рода умозаключения может служить статья биохимика-креациониста Алексея Лунного (псевдоним) “Неанучность теории эволюционизма (http://bookre.org/reader?file=534981&pg=15). В ней автор утверждает, что неодарвинизм несовместим с фактами молекулярной сложности жизни. Сложные, слаженные биохимические системы не могли возникнуть в результат отбора случайных поломок. Тем не менее эволюционисты продолжают следовать своей теории, а потому по мнению Лунному она не научна.

Симметричные претензии сторонники теории эволюции высказывают в адрес креационизма. При этом, как уж говорилось выше, существует две распространенные стратегии сопротивления опровержению — это создание оправдывающих гипотез ad hoc и игнорирование неудобных фактов.

Замечу, однако, что использование этих двух стратегий согласно Имре Лакатосу до определенных пределов является вполне легитимным способом спасения теории от опровержения. Иначе мы отказались бы от перспективной теории прежде, чем нам удалось бы раскрыть ее потенциал. Приведу, в связи с этим, один пример из истории астрономии. В свое время физиками были обнаружены аномалии в движении планеты Уран. Можно было бы, в связи с этим, посомневаться в законах механики Исаака Ньютона. Однако астроном и математик Урбен Леверье выдвинул разумную гипотезу ad hoc, согласно которой движении Урана искажается гравитацией со стороны планеты, расположенной дальше от Урана. И эта планета — Нептун — была открыта позже.

Подчеркну, однако, что сопротивление опровержению посредством выдвижения вспомогательных гипотез ad hoc легитимно лишь до некоторых пределов. Но где пролегает эта грань? Внятного ответа на этот вопрос нет. Он решатся интуитивно научным сообществом по совокупности того, как ведут себя адепты теории при столкновении с опровергающими фактами. Обилие гипотез ad hoc вообще может привести концепцию к превращению ее в “псевдонаучную интерпретационную теорию”.

2.1.1. Гипотезы ad hoc в теории эволюции и в креационизме

Биохимик-креационист Дуэйн Гиш в своей статье “Сотворение мира и исторические свидетельства”, размещенной на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь) по поводу теории эволюции замечает следующее:

“…Архитекторы современной синтетической теории эволюции так умело ее построили, что ее совсем нельзя опровергнуть. Теория настолько гибка, что в силах объяснить любой факт” (Гиш Д. Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства //  https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-   i-istoricheskie-svidetelstva.html).

Такого рода претензия присутствует также в книге Гиша “Эволюция? Окаменелости говорят: нет!” (“Evolution? Fossils Say No!”, 1980, p. 12). Кроме того, она подробно расписана Гишем в переведенной у нас книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995). К сожалению, в этой книге Гиш подменяет сам анализ проблемы тенденциозным цитированием эволюционистов. Гиш, в частности, цитирует П.Эрлиха и Л.Берча. Первый из этих двух авторов — Пауль Эрлих — знаком русскому читателю. Вместе с Ричардом Холмом он является автором известной у нас книги-учебника “Процесс эволюции” (М., 1966). Гиш использует следующее высказывание Эрлиха и Бирча из статьи, опубликованной в журнале “Nature” (1967, vol. 214, p. 352):

“Наша теория эволюции стала теорией, которую нельзя опровергнуть никакими возможными фактами. Любое мысленное наблюдение может быть подогнано к ней” (цит. по Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 26).

Гиш использует также высказывания другого известного теоретика неодарвинизма — Франсиско Айалы, которого он хватает за руку. Дело в том, что в одном месте своей книги “Роль естественного отбора в эволюции человека” (“The Role of Natural Selection in Human Evolution”, 1975) Айала сообщает, что эволюционная теория, совместимая с любыми фактами и потому “неинформативна”. При этом на следующей странице Айала пишет о том, что при помощи идеи естественного отбора можно объяснить самые различные вещи — разветвление филогенетических линий, отсутствие ветвления, быстрые темпы эволюции, низкие ее темпы, высокое генетическое разнообразие, низкое ее разнообразие и так далее (Там же, с. 27).

Неодарвинизм действительно стал теорией, способной объяснить множество фактов. В ней сегодня присутствует множество вспомогательных ad hoc гипотез для объяснения разнообразных фактов. Как замечает В.Соколов, “в теории эволюции обескураживает не столько недостаток, сколько избыток разнообразных идей” (Соколов В.С. Полвека размышлений о биологии // Природа, 1983, № 6, с. 118). Все сказанное выше может означать, что теория эволюции обросла гипотезами ad hoc и потому выродилась в “псевдонаучную интерпретационную теорию”.

Вообще говоря, “псевдонаучные интерпретационные теории” строятся в том, случае, когда объект исследования представляет собой “черный ящик”, содержимое которого трудно исследовать непосредственно. Таким “черным ящиком” является психика. Поэтому для объяснения ее поведения просто приходится подбирать объяснения из аппарата психоанализа. Прошлое в известной мере тоже является “черным ящиком”. Могу лишь согласиться  тем, что неодарвинизм для самозащиты прибегает к вспомогательным гипотезам ad hoc. Однако к гипотезам ad hoc, как уже говорилось выше, прибегает любая теория, которая хочет выжить. Вопрос состоит, однако, в том, перешла ли наша теория некие разумные рамки или нет?

В связи с этим ниже я перечислю некоторые вспомогательные гипотезы ad hoc, к которым прибегают сторонники неодарвинизма и которые раздражают креационистов. Это, в частности, истолкование наличия у некоторых видов заметных вторичных половых признаков, например, яркой окраски перьев у самцов павлинов. В чем состоит дарвинистский, адаптивный смысл таких признаков? Чарльз Дарвин в книге “Происхождение человека и половой отбор” (1871) попытался объяснить возникновение таких признаков половым отбором. Имеется в виду то, что яркое оперение самцов или самок является важным элементом в процессе выбора полового отбора.

Проблема, однако, состоит в том, что такое оперение демаскирует особь, делает ее уязвимой для хищников. И самое главное непонятно, почему природа в одних случаях оказывается столь расточительной и создает такие как бы неадаптивные признаки, а в других случаях — проявляет жесткую экономию? Но тогда становится очевидным, что перед нами в лице концепции полового отбора является вспомогательная гипотеза ad hoc.

Креационисты также полагают, что сторонники теории эволюции не честно решают проблему дефицита переходных форм среди окаменелостей. В принципе, можно построить пошаговый сценарий эволюции сложных органов, например, глаза. И все же переходных форм от одного таксона к другому довольно мало. Не редко эволюционисты сами признают это. Так, в книге Р.Кэрролла “Палеонтология и эволюция” (Т. 1, М., 1992, с. 9) сообщается: “о ранних этапах эволюции позвоночных мы знаем немного, и переходы между многими крупными таксонами неизвестны”. В других систематических группах ситуация не намного лучше. В связи с этим претензии к теории эволюции предъявить можно, однако обращу внимание на одну деталь — креационистов здесь вообще ничего устроить не может — они требуют совершенно непрерывных рядов, соединяющих смежные таксоны.

В ряде случаев более-менее правдоподобные серии переходов построить все же удается. Это, скажем, эволюционные ряды мегатериев и хоботных. Но такие серии переходов достаточно редки. Можно, однако, указать на некоторые переходные формы в том числе между крупными таксонами. Примером могут служить антракозавры, которые совмещают черты амфибий и рептилий, или ихиостеги, объединяющие черты рыб и амфибий, а также с известными оговорками археоптерикс, находящийся на полпути между рептилиями и птицами. Кроме того, совсем недавно был найдена очень хорошая переходная форма между рыбами и амфибиями — Tiktaalik roseae, и этой теме была посвящено специальное приложение к антикреационной статье киевских зоологов П.В.Пучкова, И.И.Дзеверина и И.В.Довгаля “Честный ответ автору “Подлого удара”. 1. Наука об окаменелостях опровергает окаменевшую догму” (http://evolution.powernet.ru/polemics/honest_answer1.htm).

Tiktaalik roseae в самом деле является хорошей переходной формой между рыбами и амфибиями. У этого существа чешуя разит только на спине, как у многих древних амфибий. Ребра черепицеобразно налегают друг на друга, что является признаком древнейших амфибий-ихтиостегид, но не кистеперых рыб. Глаза занимали верхнее, “амфибийное”, а не боковое “рыбье” положение, как  у древнейших амфибий-ихтиостегид, но не как у  кистеперых рыб. Дыхательная система более “амфибийная”, чем у известных доныне мясоперых рыб, но более “рыбья”, чем у Acanthostega и Ichthyostega. Но всего любопытнее передняя конечность с плечевым, локтевым и даже запястным суставами, но без пальцев, а с короткой плавниковой оторочкой. При этом она поддерживалась “рыбьими” костными лучами. И это в самом деле хорошая переходная форма.

Имеет смысл упомянуть здесь также об обнаружении переходной формы у камбалообразных рыб. Как известно, они лежат на левом боку. При этом левый глаз сместился у них на правую сторону черепа. Исходя из неодарвинизма, трудно объяснять то, как могла происходить эволюция в таком случае, ведь незначительное смещение глаза по направлению к правой стороне черепа не могло принести каких-либо преимуществ такой форме. Однако недавно в эоценовых отложениях Италии и Франции Мэттом Фридманом из Чикагского университета были найдены переходные формы. При этом у таких форм один глаз уже сместился к правой стороне черепа, но еще находится на ее левой стороне (Марков А. Ископаемые рыбы в очередной раз подтвердили правоту Дарвина // https://elementy.ru/novosti_nauki/430780).

Таким образом, некие переходные формы между таксонами существуют. Более того, даже такие ортодоксальные креационные организации, как Ответы Бытия (Answers in Genesis) и отколовшаяся от нее Международное Служение Творения (Creation Ministries International), поместили тезис об отсутствии переходных форм в свой известный список “Аргументы, которые, как мы считаем, креациониты не должны использовать” (Arguments we think creationists should NOTuse // http://creation.com/arguments-we-think-creationists-should-not-use; www.answersingenesis.org/get-answers/topic/arguments-we-dont-use).

Но аргумент можно легко переформулировать и заявить, что переходные формы в принципе есть, но если исходить из теории эволюции, их оказывается подозрительно мало. В книге “Происхождение видов” (1859) Чарльз Дарвин объяснил дефицит переходных форм неполнотой геологической летописи, однако с тех пор прошло достаточно много времени и нельзя сказать того, что проблема решилась.

Однако простое указание на неполноту палеонтологической летописи — это не единственная гипотеза ad hoc неодарвинизма в аспекте проблемы дефицита переходных форм. Проблематичность сохранения переходных форм можно обосновать также при помощи дополнительных вспомогательных гипотез ad hoc. Можно, например, подобно Эрнсту Майру утверждать, что неполнота летописи связана с тем, что эволюция протекала в окраинных малых популяциях, а потому промежуточные формы просто не сохранились.

Кроме того, можно полагать, что эволюция происходит не постепенно, а скачками — сальтациями и промежуточные формы по этой причине опять же не сохранились. Относительно недавним вариантом этой идеи является концепция “прерывистого равновесия” Стивена Гоулда и Найлза Элдриджа, согласно которой периоды стабильного существования таксонов сменяются революционными периодами видообразования. И если эволюция происходит скачками, палеонтологическая летопись опять же не может сохранить такие следы.

Объясняют ли все эти гипотезы проблему дефицита переходных форм? На мой взгляд, да, однако предложенные выше гипотезы креационисты рассматривают в качестве “отмазок”, нечестных вспомогательных гипотез ad hoc, придуманных лишь для того, чтобы избежать опровержения. Скажем, геолог-креационист Александр Лаломов считает гипотезу “прерывистого равновесия” искусственной (почему?) (Лаломов А.В. Проблемные вопросы научного креационизма // Православное осмысление Творения мiра и современная наука. Вып. 4. М., 2008, с. 181).

И все же мне не видно никаких внятных оснований считать выдвижение гипотезы “прерывистого равновесия” неким незаконным методологическим актом. Теория вообще не обязана сдаваться при столкновении с первым аномальным фактам. Она может создавать вспомогательные, оправдывающие гипотезы ad hoc, защищающие ее от опровержения в каких-то конкретных пунктах, и этот вопрос еще будет обсуждаться ниже. Пока же обращу внимание лишь на то, что Лаломов предъявляет гипотезе “прерывистого равновесия” — пунктуализму — также некие специфические претензии. В статье “Подлый удар в спину эволюционизма со стороны окаменелостей” по поводу этой гипотезы он сообщает следующее:

“Это предположение можно назвать поистине “новым словом в научной методологии”! Обычно в науке принято, что новые гипотезы выдвигаются на основании каких-то фактов; в данном случае, гипотеза пунктуализма создана с целью как-то объяснить отсутствие фактов, которые могли бы подтвердить эволюцию” (Лаломов А.В. Подлый удар в спину эволюционизма со стороны окаменелостей // http://www.goldentime.ru/hrs_text_006.htm).

Речь здесь идет о том, что в результате эволюционных скачков промежуточные формы просто не смогли сохраниться. При этом Лаломов почему-то утверждает, что гипотезы должны создаваться лишь для объяснения существующих фактов, а никак не для объяснения их отсутствия, и в данном случае — дефицита переходных форм. Однако на мой взгляд в выдвижении подобной гипотезы нет ничего методологически запретного. Очевидно, что отказ от теории на основании отсутствия на данный момент неких ожидаемых фактов был бы поспешным решением — факты могут появиться позже.

Обращу также внимание также на то, что. Лаломов в статье “Подлый удар…” проявляет двойные стандарты и сам прибегает к гипотезе, предназначенной для объяснения отсутствия фактов. Вымершие организмы отдаленных эпох обычно не смешиваются с современными видами, хотя по экологии многие из них должны были бы жить вместе и соответственно вместе располагаться в захоронениях. Так, вымершие донные формы — трилобиты — не встречаются вместе с современными донными формами, например, с омарами, крабами и креветками. Эту проблему можно обозначить термином “проблема отсутствия смешений” Лаломов в связи с этим предполагает, что эти группы в прошлом занимали разные участки дна. Эту гипотезу можно обозначить термином “палеоэкосистмная модель”.

Представить одновременное существование на планете всех когда-либо живших на ней видов абсурдно. Однако я обращу внимание на другое — далее Лаломов ссылается на то, что “выявить такие особенности в строении древних экосистем не всегда представляется возможным”.  Речь, таким образом, идет ни о чем ином как о неполноте палеонтологической летописи. И очевидно, что выдвинутая Лаломовым гипотеза о том, что трилобиты и креветки занимали разные участки дна, создана для того, чтобы объяснить отсутствие нужных фактов, а именно — совместных захоронений трилобитов и креветок.

Ничего методологически запретного в выдвижении Лаломовым описанной выше вспомогательной гипотезы ad hocнет, но эволюционистам в свою очередь ничего не мешает в нужных местах выдвинуть гипотезу об эволюционных скачках и неполноте палеонтологической летописи.

Возвращаясь к теме использования вспомогательных гипотез ad hoc в теории эволюции, замечу, что сторонники “теории Творения” высказывают также иные претензии к теории эволюции. Это, в частности, наличие “живых ископаемых”— видов, которые, несмотря на миллионы лет, мало изменились по своим признакам. Примеры — рыба латимерия, примитивная рептилия гаттерия, а из растений — гинкго и магнолия. Для того, чтобы объяснить существование таких видов эволюционисты используют гипотезу стасигенеза, согласно которой некоторые виды могут застревать в своей эволюции. Однако по мнению Лаломова выдвижение такой гипотезы тоже является “отмазкой”, некорректной вспомогательной гипотезой ad hoc, позволяющей спастись от опровержения.

Такого рода претензия к неодарвинизму была сформулирована Лаломовым опять же в статье “Подлый удар…”. Она повторяется им также в двух других его текстах (Лаломов А.В. Палеонтологические свидетельства биологической эволюции // Православное осмысление Творения мiра. М., 2005, с. 135; Лаломов А. Пешком в прошлое или прогулка по залам Палеонтологического музея // Божественное откровение и современная наука. Вып. 2. М., 2005, с. 114). И поскольку этот явно ущербный аргумент Лаломовым был многократно высказан и, может быть, получил некоторое хождение, имеет смысл кратко остановиться также и на нем.

В статье “Подлый удар…” Лаломов иллюстрирует свой аргумент при помощи иллюстрации-фантазии. Он сообщает, что утверждение “в соседней комнате сидит дракон”, несмотря на всю его фантастичность, является научным — оно может быть проверено — подтверждено или опровергнуто. А вот утверждение “в соседней комнате есть дракон, но, может быть, там его и нет” в принципе неопровержимо. То же самое по мнению Лаломова имеет место с гипотезой стасигенеза. Он пишет по этому поводу следующее:

“…“Джентльменский набор” “изменения + стасигенез” делает эволюционную гипотезу принципиально неопровержимой и тем самым ставит ее вне поля науки”.

Имеется в виду то, что даже обнаружение не эволюционирующих видов может быть легко переварено теорией эволюции. По поводу состоятельности этой претензии замечу прежде всего то, что в выдвижении гипотезы стасигенеза опять же нет ничего методологически запретного, поскольку неодарвинизм не приписывает видам принудительную способность к изменениям. Наряду с движущим отбором, создающим новые виды, существует отбор стабилизирующий, консервирующий их. Но даже в случае с ныне живущими “живыми ископаемыми” мы имеем дело не с полной неизменностью видов — латимерия все же отличается от древних целакантообразных, а гаттерия — от древних рептилий. Другие “живые ископаемые” — мечехвосты, наутилусы и папоротники также отличаются от древних видов соответствующих таксонов.

Тем не менее “живые ископаемые” все же сохраняют некие признаки древних таксонов, и гипотеза стасигенеза в этом ограниченном смысле защищает теорию эволюции от опровержения. Креационисты рассматривает такую защиту как незаконный методологический акт. Однако на мой взгляд эволюционистам ничего не мешает пользоваться такого рода вспомогательной гипотезой ad hoc. Некоторые виды, давно появились на ипподроме эволюции и, тем не менее, в той или иной мере законсервировались в своих признаках, но если бы все современные виды были бы обнаружены в очень древних слоях, это было бы эффективным опровержением не только неодарвинизма, но теории эволюции в целом. Но даже если ограниченное число видов обнаружит способность к изменению, это стало бы верификацией теории эволюции и фальсификацией тезиса об отсутствии этой самой эволюции.

Неодарвинизм, конечно, защищается от опровержения при помощи вспомогательных гипотез ad hoc, но разве креационизм в этом смысле чем-то лучше? Увы, креационисты при столкновении с неудобными для себя фактами тоже не спешат расстаться со своими убеждениями и тоже выдвигают вспомогательные гипотезы ad hoc. Чтобы не быть голословным, приведу в пару таких примеров.

Креационисты упрекает сторонников теории эволюции за то, что они при объяснении дефицита переходных форм прибегают к аргументу неполноты палеонтологической летописи, но при необходимости сами пользуются тем же самым аргументом. Выше уже приводился один такой пример. Я имею в виду то, что Александр Лаломов для объяснения отсутствия смешения трилобитов и современных донных форм прибегает именно к неполноте палеонтологической летописи. Возьмем также “Книгу ответов расширенную и обновленную” (Симферополь, 2000), подготовленную организацией Ответы Бытия. В ней в числе прочих обсуждается вопрос — почему мы не обнаруживаем следов транзита животных от Ковчега к своим местам обитания, почему, например, отсутствуют останки кенгуру где-нибудь в Азии по пути от горы Арарат к Австралии?

Дело оказывается в том, что виды распространялись малыми популяциями, а потому их останки просто не сохранились в палеонтологической летописи (Хэм К., Сарфати Дж., Виланд. Книга ответов расширенная и обновленная. Симферополь, 2000, с. 214). Но разве это чем-то лучше гипотезы Эрнста Майра, согласно которой виды эволюционировали в небольших, окраинных популяциях, и потому соответствующие палеонтологические факты отсутствуют?

Можно привести также другие примеры выдвижения вспомогательных гипотез ad hoc, в той или иной мере защищающих креационизм от опровержения. Скажем, обнаружение нецелесообразностей в устройстве организмов —  наличие “плохого Замысла” — не будет опровержением креационизма, поскольку всегда можно воспользоваться по выражению советского биолога Александра Любищева “убежищем невежества”, а именно предположить, что впечатление о несовершенстве какого-либо признака рождается по причине недостатка наших знаний об организме и его отношений с другими видами в экосистеме.

Наличие “плохого Замысла” можно объяснить также иначе, а именно предположить, что мир был создан совершенным, но затем он отчасти ушел от этого состояния. Именно к этим двум вспомогательным гипотезам ad hoc прибегает при объяснении несовершенства адаптаций палеонтолог-креационист Курт Уайс (Уайс К. Происхождение высших систематических групп живых организмов // Гипотеза Творения. 2000, Симферополь, с. 221). Две эти гипотезы используются для объяснения существования рудиментов также в книге Джерри Бергмана и Джерри Хоува “Рудиментарные органы: Зачем они нужны?” (Симферополь, 1997, с. 16). Ее авторы полагают, что рудименты могут выполнять неизвестную нам функцию. Если же такой функции нет — это свидетельствует о дегенерации изначально совершенных структур.

Тяжелые проблемы возникают у креационистов также при объяснении закономерностей вертикального распределения окаменелостей по геологической колонке. Проследить все исторические эпохи в геологической колонке в каждом месте не удается, но в некоторых точках все же получается обнаружить достаточно большое число слоев, которые эволюционисты оценивают в качестве страт, принадлежащих к разным историческим эпохам.

Иногда, правда, наблюдается атипичное размещение окаменелостей по геологической колонке, которое противоречит эволюционной схеме. Палеонтологи-эволюционисты объясняют атипичное расположение слов при помощи выдвижения вспомогательных гипотез ad hoc, а именно они ссылаются на смещение слов, их размыв и переотложение, а также на роющую деятельностью животных. Константин Виолован при обсуждении темы “О научности “научного креационизма””, созданной Бертраном в феврале 2008 года в разделе “Наука и религии” форума отца Андрея Кураева заметил по поводу аномального расположения окаменелостей следующее: “…Нахождение будет опровергнуто, как артефакт, или инкорпорировано в эво-мифологию со смещением временных рамок” (http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=120545.0).

Тем не менее типичное распределение окаменелостей, работающее на теорию эволюции, встречается на порядок чаще атипичного, и это признают в том числе некоторые креационисты (Юнкер Р, Шерер З. История происхождения и развития жизни. Минск, 1997, с. 150-152, 155). Данное обстоятельство означает, что палеонтологические факты не настолько пластичны, чтобы приспособить их к любой из двух наших теорий.

При этом любопытно то, что обе наши партии используют палеонтологические факты, как на способ опровергнуть конкурирующую теорию. Креационисты ссылаются на дефицит переходных форм, а эволюционисты полагают, что креационная модель не объяснят распределение окаменелостей по геологической колонке. Ниже я хотел бы рассмотреть такого рода соображения эволюционистов.

К числу таких мест относят, например, разрез осадочных пород в Большом Каньоне реки Колорадо. Там в полуторакилометровой толще можно проследить последовательные отложения архея, протерозоя, палеозоя и мезозоя. В протерозойских отложениях найдены лишь следы одноклеточных организмов. В палеозойских отложениях обнаружены трилобиты, рыбы, кораллы и моллюски. Мезозойская эра представлена останками динозавров. В других местах выше палеозоя найдены также кайнозойские отложения, где уже есть млекопитающие и птицы.

В статье “Подлый удар…” Александр Лаломов предлагает для объяснения для такого рода закономерностей. Прежде всего, это “палеоэкосистемная модель”. При этом ранее использовался “горизонтальный” вариант, а именно утверждалось, что отсутствие смешений современных и вымерших донных организмов объясняется делением дна океана или суши. находящихся в одном ярусе. Теперь же используется ее “вертикальный” вариант “палеоэкоистмной модели”— закономерности распределения окаменелостей по геологической колонке объясняются Лаломовым постепенным уничтожением экосистем от океанического дна до гор.

Его схема примерно такова — сначала гибли донные организмы, скажем, трилобиты и моллюски (ранний палеозой), затем гибли рыбы (девонский период палеозоя). Потом гибли прибрежные участки, населенные земноводными (период карбона палеозоя), затем прибрежные массивы лесов и кустарников, давшие залежи каменного угля (карбон и пермь палеозоя), затем гибли рептилии, населяющие прибрежные равнины и внутренние моря (мезозой), и, наконец, млекопитающие и птицы (кайнозой), населяющие возвышенности.

Для объяснения закономерностей распределения окаменелостей Лаломовым предлагается также еще два фактора — это различия в подвижности животных, уходивших от Потопа, и различия в плавучести погибших организмов.

Все эти три объяснения вообще являются в креационизме традиционными. “Палеоэкосистмная модель” и фактор сортировки в воде используются для объяснения распределения окаменелостей в геологической колонке также в книге Джона Уиткомба и Генри Мориса “Потоп из Книги Бытия” (“Genesis Flood”, 1961), ставшей вехой возрождения креационизма в XX веке. Все три объяснения можно обнаружить также в “Книге ответов расширенной и обновленной” (Симферополь, 2000, с. 196-197), написанной Кеном Хэмом, Джонатаном Сарфати и Карлом Виландом. “Палеоэкосистемная модель” упоминается также в книге Сергея Головина “Всемирный Потоп: Миф, легенда или реальность?” (М., 2000, с. 54).

Я опять же прокомментирую эти три объяснения, используя главным образом уже упомянутую выше статью В.П.Пучкова, И.И.Дзеверина и И.В.Довгаля. В ней присутствует детальный анализ предложенных объяснений креационистов, но я обращу внимание лишь на некоторые очевидные дефекты перечисленных выше объяснений.

Если говорить о “вертикальном” варианте “палеоэкосистмной модели”, то она содержит очевидные неувязки. Здесь опять же возникает “проблема отсутствия смешений”. Многие таксоны должны были быть широко представлены не только в разных экосистемах одного яруса, но также в различных ярусах. Прибрежные леса в принципе могли дать залежи каменного угля, но деревья карбона были представлены главным образом вымершими таксонами голосеменных и споровых. В них отсутствуют современные покрытосеменные виды, но почему же? С точки зрения “палеоэкосистемной модели” это не объяснимо, ведь сегодня покрытосеменные растения — широко распространенный таксон, представленный в самых различных биоценозах и на самых различных ярусах суши.

Такого же рода недоумения возникают при попытках задуматься над предложенным объяснением распределения фауны. Если слои в геологической колонке отражают последовательность затопления суши океаном, тогда многие таксоны опять же должны были быть представлены в различных ярусах. Лаломов в связи с этим задает в своей статье риторический вопрос: “какие из современных семейств присутствуют во всех экосистемах от континентальных до океанических?”. Действительно, разные экосистемы нередко заполнены разными видами и таксонами. Однако такие крупные таксоны как динозавры и млекопитающие были распространены очень широко. Они встречались или встречаются всюду, начиная от океана и кончая горными районами. Между тем ожидаемые смешения в геологической летописи отсутствуют, динозавры не плохо отделены от млекопитающих.

Обращу внимание также на то, что в статье Лаломова при изложении “палеоэкосистемной модели” приведен рисунок, иллюстрирующий ее “вертикальный вариант”. Из него следует, что сначала гибли морские виды, затем — прибрежные, затем находящиеся на равнинах и, наконец, виды, находящиеся на возвышенностях. При этом на рисунке динозавры привязаны к равнинным областям, а млекопитающие загнаны на возвышенности. В результате получается “объяснение” разделения в геологической летописи динозавров и млекопитающих:

Сам этот рисунок не был придуман Лаломовым, он почерпнут им из книги Сергея Вертьянова “Происхождение жизни: факты, гипотезы, доказательства” (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2003, с. 87). Откуда взял его Вертьянов, мне не известно. Сам Вертьянов физик, однако, не нужно иметь биологического образования, чтобы знать, что млекопитающие занимают все биоценозы, начиная от морских и кончая горными. И как их можно было загонять их на рисунке только на возвышенности, неужели млекопитающих вообще не было на равнинах? И опять же как динозавров можно было привязывать только к низменностям и внутренним морям, ведь они опять же жили в самых разных биоценозах? И можно высказать лишь искреннее недоумение по поводу того, что лица с ученой степенью иллюстрируют “палеоэкосистемную модель” откровенно безграмотным рисунком без всякого обсуждения бросающихся в глаза дефектов данной схемы.

Между тем, этот рисунок попал в учебник Сергея Вертьянова “Общая биология” (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2005). Его в качестве креационной науки теперь будут преподавать в православных гимназиях. Креационисты любят обсуждать факт фальсификации Эрнстом Геккелем рисунков эмбрионов для иллюстрации биогенетического закона, которые проникли в школьные учебники. Но чем креационисты лучше? Ведь рисунок, размещенный в школьном учебнике Вертьянова, — это очевидная фальсификация.

Может быть, закономерности залегания окаменелостей объясняются другими причинами, например, различиями в плавучести и скорости осаждения на дно? В статье Лаломова утверждается, что амфибии, рептилии, млекопитающие и птицы различаются по скорости осаждения – якобы согласно результатам некоего эксперимента, и скорость осаждения возрастает в этом ряду. Мне трудно как-то комментировать эти результаты, взятые Лаломова из книги креациониста-адвентиста А.Роса “В начале” (2001). Там приведены подозрительно круглые цифры, без всяких десятых долей и разброса. И совершенно непонятно, сколько видов было изучено в этом эксперименте, если, конечно, он вообще был.

Если говорить о птицах, они, наверное, хотя бы в силу строения своих костей и присутствия перьев могли дольше задерживаться на поверхности воды. Что же касается других групп — рыб, амфибий, рептилий и млекопитающих, я не уверен, что они будут осаждаться именно в такой последовательности. Здесь многое зависит не столько от таксона, сколько от плотности тела. И странно вообще то, что в статье Лаломова эти сомнительные цифры используются без всякой ссылки на первоисточник, ведь не делал же эти эксперименты сам адвентист Рос, автор очередного креационного компилятивного труда. И зачем вообще было использовать эти явно сомнительные данные? Только потому, что они работают на креационную модель?

Но если даже поверить этим данным из книги Роса, стоит опять же иметь в виду, что по показателю плавучести должен был быть разброс не могли же абсолютно все млекопитающие тонуть медленнее всех древних рептилий? И среди рептилий, и среди млекопитающих были “тяжелые” и “легкие” организмы, а это означает, что опять же должно было иметь место заметное смешение таксонов при осаждении трупов и четкого разделения получиться не могло. В.П.Пучков, И.И.Дзеверин и И.В.Довгаль отмечают, что в захоронениях вместе лежат останки самых различных видов – крупные и мелкие формы, виды с тяжелым скелетом и с легким, а это говорит о том, что фактор плавучести скорее всего вообще не играл при этом определяющего значения, а распределение окаменелостей в геологической колонке является  результатом локальных катастроф.

Претензии можно предъявить также третьей гипотезе — обусловленности разделения видов по слоям различиями в подвижности. Утверждается, что высокоорганизованные животные — млекопитающие — лучше взбирались на возвышенности и в отличие от рептилий и амфибий погибали позднее. Однако способность уходить от наступающей воды — это элементарная реакция, не требующая высокоорганизованной нервной системы. Многие динозавры были весьма подвижны, и им ничего не мешало тоже взбираться на возвышенности.

Очевидно также то, что мелкие млекопитающие, например, землеройки, просто не смогли бы далеко уйти. Но в таком случае, почему их останки не встречаются вместе с динозаврами? Вполне уместен также иной вопрос — почему малоподвижные современные организмы, скажем, черепахи не лежат вместе с древними рептилиями? Кроме того, замечу, застигнутые наступающей водой организмы должны были скорее забираться на локальные возвышенности, чем двигаться к далеким горам, а это означает, что разделение опять же не могло быть четким. И неужели поголовно все млекопитающие смогли преодолеть огромные расстояния и нигде не попасть в ловушки рельефа?

Если следовать логике, предложенной креационистами, гипотезы, успешнее всех должны были быть птицы и, вероятно, летающие рептилии, способные улететь в горы. Они должны были бы лежать даже выше людей. Присутствие в древних слоях археоптериксов и первых птиц можно было бы объяснить тем, что они плохо летали, но ведь есть множество современных плохолетающих видов птиц вроде киви, которые, тем не менее, в древних слоях они отсутствуют. Почему же более тяжелые и нелетающие страусы и подобные им виды лежат в захоронениях выше более древних и легких птиц мезозоя?

Замечу также, что статья геолога-креациониста Александра Лаломова “Подлый удар…”, излагавшая три перечисленных выше объяснения распределения окаменелостей по геологической колонке долгое время висела на сайте Общества Креационной Науки. Однако после появления статьи В.П.Пучкова, И.И.Дзеверина и И.В.Довгаля она была снята с сайта. Ответа со стороны Лаломоав так и не последовало, и я подозреваю, что причина этого состоит в том, что крыть аргументы киевских зоологов было просто нечем. Однако позднее статья Лаломова вернулась в Сеть. Она был размещена на сайте Golden Time, который ведет литератор и полемист, выступающий на стороне креационистов (http://www.goldentime.ru/hrs_text_006.htm).

Таким образом, обе наши теории — креационизм и эволюционизм — в той или иной мере защищаются от опровержения при помощи вспомогательных гипотез ad hoc. Но я бы не стал, в связи с этим, говорить о методологической равнозначности наших теорий. Креационисты могут злиться по поводу того, что вспомогательные гипотезы ad hoc неодарвинизма, скажем, идея скачкообразности эволюции закрывает ее от опровержения, объясняя дефицит переходных форм в палеонтологической летописи. Но это нормальная гипотеза, а вот “палеоэкосистемная модель” несостоятельна в принципе. Однако я рассматриваю здесь вопрос чисто формально.

Если же теперь вернуться к использованию вспомогательных гипотез ad hoc, то дело здесь не в самом факте их наличия, а в мере их использования. Выдвижение вспомогательных, оправдывающих гипотез ad hoc до некоторой степени является вполне легальным способом спасения научных теории. В философии науки этот тезис развивал Имре Лакатос.

В отличие от Поппера Лакатос видел в науке не столько отдельные, сменяющие друг друга теории, сколько целые научные традиции — научно-исследовательские программы. Тело научно-исследовательской программы согласно Лакатосу состоит из “твердого ядра” — набора общих теоретических идей и периферии, представленной “защитным поясом” вспомогательных гипотез ad hoc. Примером может служить механика Ньютона, “твердое ядро” которой образовано тремя законами движения и законом всемирного тяготения. Однако помимо “твердого ядра” у этой программы существует также обширная периферия, которую Ньютон и ньютонианцы долго и терпеливо разрабатывали.

Чтобы объяснить все детали движения планет в Солнечной системе Ньютон сначала предположил, что планеты вращаются строго вокруг Солнца, затем было учтено вращение планет и Солнца вокруг общей точки, находящейся вблизи центра Солнечной системы. Потом было учтено то, что планеты — это не точки, а тела сферической формы. Наконец, были учтены влияния планет друг на друга. Все это потребовало колоссального упорства и мастерства, но именно такая детальная разработка периферии теории обернулось небывалым триумфом механики Ньютона.

По мнению Лакатоса ученые вовсе не стремятся в соответствии с Карлом Поппером поставить под сомнение истинность любимых ими теорий. “Твердое ядро” научно-исследовательской программы воспринимается ими как своего рода догма, которая спасается от опровержения при помощи “негативной эвристики” — методологических запретов на опровержение суждений “твердого ядра”. Ученые также защищают “твердое ядро” научно-исследовательской программы при помощи вспомогательных гипотез ad hoc.

Если научно-исследовательская программа успешно развивается и позволяет открывать новые области фактов, ученые обычно вообще игнорируют контрпримеры — противоречащие теории факты или создают в связи с этим вспомогательные гипотезы ad hoc, продолжая научную работу в пределах выбранной программы. По мнению Лакатоса догматическая верность однажды принятой теории до определенных пределов может оказаться оправданной стратегией. Она позволяет развивать теорию, в противном случае мы бы отказались от нее быстрее, чем смогли бы вполне оценить все ее эвристические возможности. Естественный отбор в науке работает медленно. Именно поэтому есть основания до известной степени проявлять догматизм (Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М., 2001, с. 372).

В ряде случаев теоретическое упрямство ученых в самом деле оказалось полезным. Так, гелиоцентрическая теория Николая Коперника при своем появлении сталкивалась с многочисленными трудностями. Она вообще хуже описывала траектории движения планет, чем хорошо разработанная, но очень громоздкая теория Клавдия Птолемея. Тем не менее коперниканцы, несмотря на наличие контрпримеров, продолжали упорно работать над своей схемой. И лишь Иоганн Кеплер, предположивший, что планеты вращаются не по круговым орбитам, а по эллипсам, смог добиться высокой точности описания их движения.

Однако упрямство полезно далеко не всегда. С одной стороны, оно сохраняет традицию исследования и позволяет защитить теорию от фактов, с которой она пока еще не может справиться. С другой стороны,  догматизм подавляет альтернативные точки зрения и делает ученого слепым по отношению к аномальным фактам и способным тенденциозно истолковывать их в рамках выбранной научно-исследовательской программы. Лакатос по этому поводу писал: “Природа может кричать “Нет!”, но человеческая изобретательность всегда способна крикнуть еще громче: “Да”!” (Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции // Структура и развитие науки. М., 1978, с. 219).

Сказанное выше означает, что критерий фальсифицируемости Карла Поппера вступает в противоречие с научной практикой — ученые не стремятся поставить под удар свои любимые теории. Тем не менее, нельзя сказать того, что критерий фальсифицируемости вообще несостоятелен. На самом деле Лакатос просто продемонстрировал сложность процесса фадьсификации. Ученые действительно обычно сопротивляются опровержению своих теорий. Однако это не означает того, что научные теории вообще нефальсифицируемы. В связи с этим замечу, что даже сам Поппер не был наивным фальсификационистом. Он не считал, что нужно отказываться от теории при первом же попавшемся неудобном факте. Опровержение должно быть взвешенным решением научного сообщества.

Креационизм и эволюционизм в соответствии с философией науки Имре Лакатоса можно оценить в качестве двух конкурирующих научно-исследовательских программ. Именно такой взгляд на наши теории предлагает теоретик движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement) Дж.Морлэнд. Каждая из двух программ имеет свое “твердое ядро” — набор базовых теоретических идей, которые спасаются от опровержения при помощи своего “защитного пояса” вспомогательных гипотез ad hoc.

“Твердое ядро” эволюционной программы образовано утверждением о том, что виды эволюционировали от самых простых форм до самых сложных. “Твердое ядро” креационной программы составляет утверждение, что виды были созданы творческим актом Бога и стабильны. При этом обе теории при столкновении с контрпримерами могут развиваться и перестраивать свою периферию (Морлэнд Дж. Введение // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 7).

В связи с этим замечу, что “наука о Творении” не является такой уж ригидной, застывшей догмой, как это обычно принято думать. Можно, в частности, привести примеры периферийных концепций, отвергнутых самими креационистами. Это в том числе придуманный Генри Моррисом аргумент в пользу молодости Солнечной системы, апеллирующий к толщине метеоритной пыли на Луне. Когда этот аргумент выдвигался, он имел определенный смысл, однако потом оказалось, что Моррис использовал завышенный показатель скорости осаждения метеоритной пыли. Организация Ответы Бытия и отпочковавшейся от нее организация Международное Служение Творения поместили этот расчет в свой известный список — “Аргументы, которые, как мы считаем, креационисты не должны использовать” (Arguments we think creationists should NOTuse // http://creation.com/arguments-we-think-creationists-should-not-use; https://creation.com/dont-use-arguments).

В приведенный выше список несостоятельных креационных концепций попала также теория водно-парового полога, который якобы окружал нашу планету до Всемирного Потопа и стал причиной сорокадневного дождя. Фатальные дефекты этой модели обсуждаются в том числе в “Книге ответов расширенной и обновленной” Кена Хэма, Джонатана Сарфати и Карла Виланда (Симферополь, 2000, с. 174). Таким образом, выдвижение и переоценка периферийных моделей в креационизме в известной мере имеют место, и все же от этого данная теория не становится научной и менее абсурдной.

Если же вернуться к неодарвинизму, то его сторонники полагают, что их теория стала богатой, обустроенной, наполненной моделями и объяснениями, а оппоненты считают ее дряхлой, спасающей себя от заслуженного опровержения при помощи множества неубедительных оправдывающих гипотез ad hoc. Столь же различны оценки состояния креационизма — сторонники этой доктрины видят в ней развивающуюся и единственно верную теорию, а оппоненты — абсурдную теорию, игнорирующую факты и использующую для своего спасения неубедительные гипотезы ad  hoc.

Но опять же означат ли все это то, что обе наши теории методологически равноценны? Рассматривать креационизм и теорию эволюции на равных у меня не поворачивается язык. И дело здесь вовсе не в моей пристрастности, а в том состоянии, в котором пребывает креационизм сегодня — это совершенно выродившаяся, деградировавшая и даже в каких-то фрагментах маразматическая научно-исследовательская программа. И этот вопрос еще будет обсуждаться во второй статье этой дилогии в главе “Абсурд в построениях креационистов”.

Пока же обращу внимание лишь на одну деталь — согласно Лакатосу, когда научно-исследовательская программа вырождается, она теряет свой эмпирический потенциал и занимается тенденциозной критикой оппонентов, используя при этом эмпирические работы, сделанные в пределах конкурирующей программы. Примером может быть, скажем, известный обзор, подготовленный сторонниками движения Разумного Замысла, под названием “Академическая наука против дарвинизма”, появившийся у нас сначала на сайте “Слово Отеческое” (http://slovotech.narod.ru/makepeace_05.htm), а затем опубликованный во втором выпуске альманаха “Божественное откровение и современная наука” (М., 2005).

В использовании эмпирических данных конкурентов нет ничего методологически запретного, пользоваться можно всем, что опубликовано в научной печати, просто это некий симптом состояния данной доктрины. Проблематичность состояния креационной научно-исследовательской программы осознается, в числе прочих, некоторыми креационистами. Так, по мнению теоретика движения Разумного Замысла Дж.Морлэнда сегодня креационизм может отвергаться не только как ложная теория, но также потому, что креационизм рассматривается как угасшая, выродившаяся научно-исследовательская программа, в пределах которой не удается делать интересные эмпирические работы. Морлэнд по этому поводу пишет следующее:

“Даже если мы допустим, что использование теологических концепций учеными-теистами оказалось не слишком плодотворным в создании новых направлений эмпирического исследования (а в таком допущении нет смысла), из этого следует только то, что ученым-теистам необходимо приложить больше усилий для развития инфраструктуры их моделей, а вовсе не то, что эти модели не являются частью естественной науки или не могут быть плодотворными при эмпирическом исследовании. Такое развитие уже происходит, но, к великому прискорбию, слишком медленно. Я считаю, что подобные исследования требуют гораздо больших средств, чем на них отпущено” (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 56).

В своей статье Морлэнд постепенно делает одну уступку за другой. Сначала он по сути утверждает, что в допущении меньшей эмпирической плодотворности креационизма нет смысла — нужно просто больше работать и лучше финансировать креационные проекты. Однако далее он уже допускает возможность того, что креационизм в принципе может уступать эволюционизму в аспекте эмпирической плодотворности. В этом случае превосходство креационизма по мнению Морлэнда стоит видеть в более успешном решении концептуальных проблем. В чем конкретно проявляется это превосходство и зачем вообще противопоставлять в естественных науках эмпирическое и концептуальное, понять из текста Морлэнда невозможно.

Но дело не только в дефиците в креационизме нормальных эмпирических работ, дело также в том, что эта теория не справляется с объяснением палеонтологических фактов, а именно с тем, как размещены окаменелости по геологической колонке. Кроме того, многие построения креационистов вполне абсурдны, и это еще один признак вырождения креационизма, который будет обсуждаться во второй части этой дилогии в главе “Абсурд в построениях креацонистов”.

2.1.2. Приверженность догме как способ спасения теории

Выше рассматривался вопрос о том, как две наши теории — креационизм и эволюционизм — используют для спасения от опровержения вспомогательные гипотезы ad hoc. Но есть еще одна более простая стратегия защиты теории. Она состоит в том, чтобы просто игнорировать неудобные факты. При этом к игнорированию неудобных фактов — контрпримеров — в той или иной мере прибегают даже вполне состоятельные теории. В самом деле, объяснение неудобных фактов может появиться позже, а само их наличие еще не повод немедленно отказаться от перспективной теории.

В связи с этим замечу также, что естественный отбор в науке работает достаточно медленно. Ученые не отказываются от теории при появлении каждого опровергающего ее аргумента. Верность выбранной теории оказывается до некоторых пределов вполне оправданной стратегией. Наука вообще невозможна без некоторой меры догматизма, и это хорошо показали такие философы науки как Томас Кун и Имре Лакатос.

Так, Кун в книге “Структура научных революций” (1962), описывая “нормальную науку”, вообще рисует грустный портрет ученого, не способного помыслить что-либо за пределами господствующей парадигмы. В одном из мест своей книги Кун обидно сравнивает ученых с героями книги Джорджа Оруэлла “1984”, которым сотрудники Министерства Правды промыли мозги. Присутствие догматизма в научной деятельности легализовал также философ науки Имре Лакатос. Согласно Лакатосу “твердое ядро” научной теории по своей природе догматично и вопреки Карлу Попперу сопротивляется процедуре опровержения.

И это в известных пределах допустимо. Именно благодаря догматизму теория в принципе может со временем справиться с проблемами, кажущимися неразрешимыми, и возродиться в обновленном виде. Примером использования такой стратегии со стороны теоретиков эволюционизма может служить, в частности, отношение Чарльза Дарвина к расчету возраста Земли, сделанного английским физиком Уильямом Томсоном. Он рассчитал возраст Земли по скорости ее остывания. Этот возраст оказался равным примерно 25 миллионам лет, и он был значительно меньше того, что требовала теория эволюции. Дарвин назвал аргумент Томсона “мерзким явлением” и никакого внятного ответа на него не дал. Он просто проигнорировал расчет Томсона, справедливо решив, что в будущем могут появиться более адекватные оценки возраста Земли. Именно так и получилось.

Приведу еще один исторический пример, имеющий прямое отношение к теории эволюции. Когда-то инженер Флеминг Дженкин выдвинул сильный аргумент против теории Чарльза Дарвина. Этот аргумент состоял в следующем — если вдруг благодаря случаю появляется успешный признак, то он, в  результате серии скрещиваний, просто растворится и не будет подхвачен отбором. Так, от белого цвета кожи человека, попавшего на остров, населенного неграми, через несколько поколений останутся лишь одни смутные воспоминания. Свои муки с этим аргументом Дарвин назвал “кошмаром Дженкина”, в результате в поздних изданиях “Происхождения видов” он ограничил меру влияния естественного отбора и сделал уступку ламаркизму.

Это было связано с отсутствием знаний о законах наследования. Открытие законов генетики Грегором Менделем сначала стало причиной кризиса в дарвинизме, но затем генетика была успешно синтезирована с этой теорией. Более того, именно открытия в генетике позволили решить “проблему Дженкина”. Оказалось, что скрещивания не приводят к размыванию признака, поскольку соответствующий ген сохраняется в популяции и под воздействием отбора частота его встречаемости может возрастать.

Еще один пример игнорирования эволюционистами неудобных аргументов со стороны креационизма — это их отношение к расчетам, которые показывают, что сложные биохимические структуры не могли возникнуть путем отбора случайных мутаций. Некоторые расчеты показывают, что времени существования Вселенной не хватило бы для того, чтобы перебрать все поломки, чтобы получилась нормально функционирующая биологическая структура.

Этот аргумент сегодня активно разрабатывается сторонниками неокреационного движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement). Пример использования такого аргумента — книга биохимика-“дизайнера” Майкл Бихи “Черный ящик Дарвина: Биохимический вызов эволюции”  (“Darwin’s Black Box: The Biochemical Challenge to Evolution”, 1996).  При этом в статье “Дарвинизм как догма”, размещенной у нас на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь)

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/396-darvinizm-kak-dogma.html) Бихи сообщает, что со стороны академической науки не было проявлено особого внимания к аргументам против неодарвинизма, изложенным в его книге. Суть аргумента Бихи состоит в том, что в структуре биохимических систем обнаруживается “неупрощаемая сложность”— удаление любого элемента системы, скажем, белка в системе свертывания крови полностью разрушает ее функцию. Это означает, что вся система должна была возникнуть сразу, в готовом виде, а не путем перебора случайных поломок. “Мало кто из биологов-эволюционистов взял на себя труд оспорить этот вывод” — сообщает Бихи.

Однако, как следует из самой статьи, отзывы все же были, в том числе даже в таком престижном английском научном журнале как “Nature”, а в Интернете книга Бихи вообще вызвала самую оживленную дискуссию, в том числе на сайтах The Talkorigins Archive (www.talkorigins.org) и Talkdesign.org(www.talkdesign.org). И все же неодарвинизм его книга, действительно не пошатнула, также как и многие другие, антиэволюционные и антидарвинистские книги.

Отечественным примером изложения аргумента, апеллирующего к биохимической сложности, является статья биохимика-креациониста Алексея Лунного (псевдоним) “Ненучность теории эволюционизма” (http://bookre.org/reader?file=534981&pg=15). В этой статье Лунный утверждает, что теория эволюция несовместима с фактами молекулярной сложности жизни. По его мнению, сложные биохимические системы не могли возникнуть в результат отбора случайных мутаций. Тем не менее эволюционисты продолжают следовать своей теории, а потому согласно Лунному она не научна.

Нельзя сказать того, что неодарвинисты вообще игнорируют такого рода вменяемый аргумент. Обсуждению этой проблемы посвящена, в частности, статья “Мифы современной эволюционной теории” Бориса Медникова (Медников Б.М. Мифы современной эволюционной теории // Дарвинизм: История и современность. Л., 1988, с. 200). Еще один такой пример — статья Конрада Уоддингтона “Основные биологические концепции”, опубликованная в сборнике “На пути к теоретической биологии. I. Пролегомены” (М., 1970, с. 11-38). И все же неодарвинисты довольно редко пытаются решить обозначенную выше проблему по существу. По большей части они просто игнорируют ее. Может быть, неодарвинизм с этой проблемой справится, а, может быть, будут открыты некие недарвиновские механизмы эволюции.

В связи с этим можно ожидать синтеза неодарвинизма с синергетикой, “наукой о сложности”, которая занимается изучением процессов самоорганизации материи. В этом смысле широко известны работы Ильи Пригожина по нелинейной термодинамике. Пригожин показал, что в определенных условиях из хаоса могут возникать упорядоченные структуры, которые получили название диссипативных. В этом смысле простейший пример — ячейки Бенара. Оказалось, что в кастрюле с жидкостью, которая подогревается снизу, на каком-то этапе возникают шестигранные ячейки, внутри которых жидкость поднимается по центру и опускается затем по граням ячейки. Но если рассчитать в лоб вероятность естественного возникновения таких упорядоченных структур, то окажется, что она тоже окажется близкой к нулю. И уже это заставляет с некоторым сомнением отнестись к стереотипным расчетам креационистов, которые в лоб вычисляют вероятность возникновения сложных биохимических структур.

Тем не менее наиболее вменяемые креационисты существуют именно среди биохимиков. Некоторые из них становятся “еретиками”. Вопросом неожиданной смены ученым парадигмы и их перехода в стан “еретиков” занимался, в частности, Томас Кун в своей классической книге “Структура научных революций” (“Structure of Scientific Revolution”, 1962). При этом Кун обратил внимание на то, что альтернативная парадигма сначала хуже соответствует фактам, чем старая и хорошо разработанная теория. Альтернативная парадигма обычно окружена аномальными фактами. Так, система Николая Коперника сначала обычно хуже объясняла движение планет, чем хорошо разработанная система Клавдия Птолемея. Тем не менее, несмотря на это, ученый-“еретик” держится за свою теорию, потому что слишком неудовлетворен старой парадигмой и считает ее совершенно бесперспективной. Именно поэтому факты, противоречащие экзотичной теории, приверженцем которой он становятся, обычно игнорируется.

Дело, однако, состоит в том, что далеко не все еретичные теории побеждают в научном сообществе и становятся новыми парадигмами. Некоторые факты являются аномальными для эволюционной теории, но креационизм сам отягощен множеством научных проблем и едва ли уже когда-либо станет парадигмой. Увы, при переходе в стан креационистов одни аномалии просто меняются на множество других, причем, на мой взгляд, гораздо более тяжелых, и с ними креационисты уже вынуждены мириться.

В креационизме существуют построения откровенно абсурдного характера. Примером может служить “наука о Ковчеге”, а именно попытки креационистов объяснить то, как в течение Всемирного Потопа, который длился около года, Ной мог содержать на Ковчеге все виды животных, существовавших на земле. Невозможно объяснить также то, как животные могли затем расселиться по поверхности погибшей, лишенной растительности и почвы планеты. Абсурдные построения в креационизме вообще выводят креационизм за пределы научного поля, и этот вопрос еще будет обсуждаться ниже в главе “Абсурд в построениях креационистов” из второй статьи этой дилогии.

Что же касается нынешних трудностей неодарвинизма, то, может быть, мы на пороге нового синтеза, а, может быть (кто знает?), неодарвинизм потерпит крах. При этом креационисты полагают, что единственной альтернативой неодарвинизму является “теория Творения”. Но даже в случае полного краха неодарвинизма едва ли креационизм вернет себе место парадигмы, скорее возникнет новая, альтернативная теория эволюции. В начале XX века, в условиях кризиса дарвинизма заметного оживления креационизма не произошло, вместо этого стали как грибы расти альтернативные эволюционные теории. Креационизм уже тогда оценивался как совершенно бесперспективная концепция.

Но поскольку здесь обсуждается вопрос о научности креационизма, стоит обратить особое внимание на его откровенную зависимость от религиозной догмы. В защиту креационизма могут быть предъявлены некоторые научные факты и аргументы, однако большинство креационистов стало ими, не исходя из научных фактов, а по причине религиозной догмы. Так, в декларациях трех креационистских организаций — Общества Креационных Исследований (Society of Creation Research) (www.cretionresearch.org), Ответы Бытия (Answers in Genesis) (www.answersingenesis.org) и Института Креационных Исследований (Institute for Creation Research) (www.icr.org), размещенных на их сайтах, присутствуют совершенно верные утверждения об авторитете Библии. Однако при этом авторитетом становится именно буквальное понимание Книги Бытие, и распространяется оно также на чисто научные вопросы.

Момент предопределяющей роли библейского текста в чисто научных вопросах можно проиллюстрировать, в частности, высказыванием двух отцов научного креационизма — Генри Морриса и Джона Уиткомба, авторов культовой книги “Потоп из Книги Бытия” (“Genesis Flood”, 1961). Это высказывание звучит так:

“Главный вопрос не в том, правильно или не правильно истолкованы данные геологии, а в том, что сказал Бог в Слове Своем об этой проблеме” (цит. по Хаммель Ч. Дело Галилея. Есть ли точки соприкосновения науки и богословия? М., 2001, с. 300).

Проблема, таким образом, состоит в том, что сам источник знания о событиях прошлого — буквально понятая Книга Бытие — придает гипотезам креационистов особые свойства. На самом деле для креационистов это вовсе не рабочие гипотезы, а готовые истины, ригидные догмы, под которые нужно только подобрать научные факты и построить оправдывающие модели. Можно создавать различные модели относительно того, откуда взялась вода для Всемирного Потопа и куда она делась, однако сама реальность Потопа не подвергается ни сомнению, если, конечно, вы продолжаете оставаться креационистом.

Возражая против выдвинутого лидером теории Разумного Замысла Стивеном Мейером тезиса о методологической равноценности неодарвинизма и креационизма, киевские зоологи, участники дебатов с креационистами в Международном Соломоновом Университете (Киев) И.И.Дзеверин, П.В.Пучков и И.В.Довгаль обозначили два момента, которые по их мнению выводят креационизм за пределы науки. Это постоянная апелляции при возникновении научных проблем к чудесам и момент предопределенности концепций буквально понятым текстом Книги Бытие. Вопрос об апелляции креационитов к чудесам еще будет рассматриваться ниже при обсуждении теологических стратегий защиты креационизма от опровержения, здесь же я хотел обратить внимании лишь на второй пункт — веру в буквально понятую Книгу Бытие.

Киевские оппоненты креационистов, в связи с этим, высказываются примерно так — в биологии нет априорно непогрешимых суждений, к их числу относится даже сама идея эволюции. Она не раз подвергалась сомнению компетентными учеными и была принята только после продолжительного анализа фактов. Более того, нельзя исключать и того, что в будущем эта теория не будет опровергнута. В принципе может оказаться, что никакой эволюции на самом деле не было. Креационизм, по мнению наших авторов, ненаучен вовсе не по причине отрицания эволюции — рабочие гипотезы могут быть какими угодно. Проблема в ином  — в науке креационисты руководствуются концепциями, которые они заранее признают в качестве нерушимых догм, взятых из буквально понятой Книге Бытие (Дзеверин И.И., Пучков П.В., Довгаль И.В. Эмпирические основы теории макроэволюции // http://evolution.powernet.ru/polemics/base.html).

Разумеется, можно разочароваться и в буквальном понимании Книги Бытие и даже в религии вообще. Проблема, однако, состоит в том, что пока вы креационист, их “символ веры” является для вас непререкаемой истиной, между тем таких “символов” в науке нет или не должно быть. И если определить науку, как поиск истины, то дефект креационизма состоит в том, что истина здесь заранее известна, а потому остается лишь подобрать факты и аргументы, оправдывающих суждения, почерпнутые из буквально понятой Книги Бытие. В связи с этим правомерен вопрос — может ли целью какой-либо науки являться подыскивание аргументов, подтверждающих истинность какого-либо тезиса, заранее признанного нерушимым?

Переживание проблематичности креационных моделей в среде адептов этой теории может быть весьма драматичным, особенно когда мы имеем дело с креационистами, имеющих ученую степень. Извечный враг креационизма, неодарвинист и атеист Ричард Докинз, в целом пренебрежительно отозвавшийся о научной компетентности креационистов, все же был вынужден признать, что среди них есть некоторое количество вполне квалифицированных ученых, научные степени которых были получены не в “медвежьих углах”, а в престижных университетах. В этом смысле ярким примером является именно Курт Уайс, палеонтолог и геолог, защитивший свою диссертацию в Гарвардском университете у самого Стивена Гоулда, одного из авторов очень известной в эволюционном мире концепции “прерывистого равновесия”. Докинз далее цитирует личные признания Уайса, которые были изложены им в креационном сборнике “За шесть дней” (“In Six Days”, 2000), собрании свидетельств ученых, которые разделяют концепцию Творения мира за шесть календарных дней.

Проблема для Уайса состояла именно в том, что он, будучи профессиональным ученым, не мог не видеть того, насколько противоречит академическая наука в ее нынешнем состоянии буквальному пониманию Книги Бытие. Ему становилось все хуже и хуже, и однажды стало настолько плохо, что он якобы буквально взял в руки ножницы и стал вырезать из Библии все стихи, противоречащие науке. В результате их осталось так мало, что Библия оказалась способной рассыпаться у него прямо в руках. Уайс пишет об этом драматичном моменте своей жизни следующее:

“Мне пришлось выбирать между эволюционной теорией и Писанием. Или Писание глаголет истину и теория эволюции ложна, или истина за эволюцией, и тогда Библию остается только выбросить… Той самой ночью я принял Слово Божие и отринул все, что когда-либо противоречило ему, в том числе и эволюционную теорию… Хотя в пользу теории “молодой Земли” можно привести и научные доводы, я придерживаюсь этой теории, потому что мне так велит Писание. Как и мои университетские преподаватели, узнай я, что все во вселенной свидетельствует против креационизма, я бы первым признал это, но по-прежнему остался бы креационистом, потому что на то указывает Слово Божие. При том и остаюсь” (цит. по Докинз Р. Какая жалость – честный креационист! // http://scepsis.ru/library/id_318.html).

В книге “Бог как иллюзия” (“The God Delusion”, 2006) Докинз пишет по поводу этого признания следующее:

“Я нахожу этот рассказ душераздирающим… История Курта Вайза вызывает жалось и чувство брезгливости. И карьера и счастье всей его жизни погибли от его же собственной руки — и так бессмысленно! Как легко было этого избежать!.. Он же, как истый фундаменталист, отшвырнул и науку, и факты, и здравый смысл, а вместе с ними — свои надежды и мечты. По-видимому, Курт Вайз обладает уникальной для фундаменталиста чертой — он честен, опустошающее, мучительно, потрясающе честен. Дайте ему премию Темплтона; возможно, он стал бы первым искренним ее получателем” (Докинз Р. Бог как иллюзия. М., 2009, с. 399).

С одной стороны Уайс — ученый и потому должен руководствоваться фактами и научными процедурами, с другой стороны он готов их вообще игнорировать и придерживаться догмы даже в том случае, когда все, абсолютно все свидетельствует против нее. Мне опять же не хотелось бы соглашаться с атеистом Докинзом, но он, к сожалению, прав, когда прокомментировал признание Уайса еще и так:

Тут у меня как у ученого просто нет слов. В голове не укладывается, как можно быть способным на такое двоемыслие. Мне это напомнило Уинстона Смита из “1984”, силящегося поверить в то, что два плюс два будет пять, если так говорит Большой Брат. Но это все в книге и, к тому же, Уинстона заставили подчиниться силой. Курта Уайза и всех ему подобных, не столь прямодушных — очевидно никто такому насилию не подвергал… Этот пример приводит к ошеломляющему, хотя и удручающему выводу касательно человеческой психологии. Он означает, что нет никаких пределов тому, во что человек способен уверовать вопреки любому количеству аргументов против… Пример человека, который в креационизме является одним из самых высокопрофессиональных и образованных ученых, показывает, что любые факты, какими бы они ни были исчерпывающими, всеобъемлющими и убедительными, — всего лишь пустой звук. Как же можно верить в подобное и в то же время из месяца в месяц исправно и без зазрения совести получать свою зарплату за преподавание точных наук… Я бы так жить не смог” (Докинз Р. Какая жалость – честный креационист! // http://scepsis.ru/library/id_318.html).

В самом деле, совершенно непонятно зачем вообще нужен весь этот надрыв и отрицание реальности за пределами буквы Библии? Ведь мы поклоняемся не букве, а Истине, а в слепой преданности тексту нет никакой заслуги. Библия является истиной не потому, что мы слепо верим в нее, а по причине того, что она говорит совершенно верные вещи о человеке и жизни, например, то, что человек грешен. А еще Библия говорит нам о Боге, Его воплощении и жертве, которую Иисус Христос принес ради нашего спасения. При этом реальность Бога мы переживаем в личном религиозном опыте, и потому мы верим также тем местам Библии, проверить которые в личном религиозном опыте уже невозможно.

Но если между буквально понятым текстом Библии и хорошо проверенными научными фактами обнаруживается явное противоречие, имеет смысл подумать об изменении понимания соответствующих текстов. Именно такую стратегию в свое время предложил Галилео Галилей при обсуждении геоцентрических мест Библии. Между тем тогда многие квалифицированные теологи пришли к выводу о том, что толковать геоцентрические места Псалмов, Книги Екклесиаста и Книги Иисуса Навина нужно исключительно буквально.

Сегодня стратегию Галилея имеет смысл применить также к вопросам происхождения Вселенной, жизни и человека. И я думаю, что пронизанную аллегориями Книгу Бытие не имеет смысла понимать строго буквально, а потому, боюсь, что тот “подвиг веры”, который совершил Уайс, не нужен ни Богу, ни людям. Между тем такие лица как Уайс не только сами избрали стратегию отрицания реальности за пределами буквы Библии, но они подобно фарисеям предлагают еще и другим людям возложить на себя “бремена неудобоносимые” (Лук. 11:46). И если самому Уайсу удается подобные интеллектуальные тяжести таскать, другим, подозреваю, совершить такой же “подвиг” будет просто не по силам. И это вовсе не по причине их моральной испорченности, а потому, что очень многие креационные модели, основанные на буквально понятом библейском тексте, откровенно абсурдны, и этот вопрос, как уже говорилось выше, будет обсуждаться во второй части этой дилогии, в главе “Абсурд в построениях креационистов”.

Но поскольку сейчас мы говорим об Уайсе, хотел бы обратить особое внимание на конкретный пример того, как он использует свой “библейский” подход к истолкованию фактов. Он по специальности палеонтолог и геолог, и потому должен предложить некие внятные объяснение закономерностей распределения окаменелостей по геологической колонке. Как уже говорилось выше. Уайс объясняет их двумя факторами. Первый из них — это различия в подвижности организмов. По мнению Уайса млекопитающие, обладая более развитой нервной системой, могли успешнее динозавров удаляться от наступающего Всемирного Потопа. Второе объяснение — это “палеоэкосистемная модель”, согласно которой Потоп последовательно заливал разные биогеографические области, населенные различными таксонами. И именно это обстоятельство обнаруживает себя в различиях между слоями геологической колонки (Уайс К. Происхождение высших систематических групп живых организмов // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 226).

Но в статье Уайса эти объяснения используются без всякого обсуждения их трудных мест. Он просто высказывает эти гипотезы, вообще не задерживаясь на их обосновании. Возможно, он обсуждает их где-нибудь еще, но в тексте упомянутой статьи есть ссылки только на две его почему-то неопубликованные рукописи. И для меня так и осталось не понятным — то ли ему не интересно заниматься этими проблемами, относящимися непосредственно к его специальности, то ли ему просто нечего сказать.

Замечу также то, что причину приверженности Уайса букве Книге Бытие стоит искать не в сфере высоких научных сложностей, а в плоскости религиозной психологии. Уайс уже рассказал нам об этом, когда описывал свой драматичный опыт с вырезанием из Библии научно сомнительных мест. Психологическим объяснением таких решений может служить теория когнитивного диссонанса американского психолога Леона Фестингера. Эта теория, в частности, исследует то, как человек ведет себя в тех случаях, когда между догмой, разделяемой им, и фактами возникает состояние острого интеллектуального противоречия — когнитивного диссонанса.

Фестингер построил свою теорию в том числе на исследовании истории некоторых религиозных сект, лидеры которых провозглашали громкие неосуществившиеся пророчества, скажем, о наступлении конца света и Второго Пришествия Иисуса Христа. После провала таких пророчеств некоторые секты прекращали свое существование, но далеко не все. Некоторые из таких сект выжили. Стереотипные примеры  — адвентисты седьмого дня и Свидетели Иеговы, которые успешно сохранились до наших дней. Но в таком случае, почему явный провал пророчеств не привел к разрушению таких сект? По Фестингеру, если концепция оказывается сверхценной для человека, он для сохранения верности догме прибегает к полу-ответам и даже вообще к не-ответам, то есть просто к игнорированию неудобных фактов.

Я думаю, теорию Фестингера вполне можно применить к креационизму. Особый интерес в нашем случае представляет лишь то, что мы имеем дело с учеными, которые по определению обязаны мыслить рационально и видеть различия между фактами и догмой.

Но это на самом деле не препятствие — научный разум не существует отдельно от иных сегментов души, и он тоже подвержен влиянию идей, которые воспринимаются как сверхзначимые.

При этом замечу, что случай Курта Уайса, когда когнитивный диссонанс оказался весьма болезненным, не является типичным. Большинство креационистов, а это в основном люди без ученых степеней и просто пасторы церквей, никакого особого ощущения диссонанса вообще не испытывают, именно потому, что не занимаются наукой профессионально. Примером может служить американский пастор Джон МакАртур, который в книге “Битва за начало” (СПб., 2004) демонстрирует совершенно девственную уверенность в том, что креационная модель не противоречит никаким фактам. Приведу, в связи с этим, одно его суждение:

“Хотя библейское повествование во многих вопросах расходится с натуралистическими и эволюционными гипотезами, оно не противоречит ни единому научному факту” (МакАртур Дж. Битва за начало. СПб., 2004, с. 29).

Вот так— ни единому факту! А еще таких людей отличает твердокаменная убежденность в обладании абсолютной истиной и как следствие — воинствующая нетерпимость. Однако ситуация с креационистами, имеющими ученую степень PhD (“доктор философии”, степень, близкая к кандидату науки в нашей сетке понятий), значительно сложнее. Они все же обычно предлагают некую более-менее взвешенную точку зрения, утверждая, что есть факты, которые плохо укладываются в креационную модель, но подобные факты есть и у теории эволюции. А еще, по их мнению, креационная модель, несмотря на все ее дефекты, более перспективна и в будущем окажется способной решить свои многочисленные проблемы.

В этом смысле еще один пример честного креациониста — это геолог Александр Лаломов. Он очень неудачно спорил в ходе известной интернет-дискуссии с Атеологом с сайта “Научный атеизм”. Однако в своих публичных высказываниях и электронных письмах Лаломовв вполне трезво оценивает состояние креационизма, хотя при этом остается убежденным сторонником этой доктрины.

На креационной секции Рождественских Чтений 2006 года после того, как Лаломов прочитал свой доклад отец Константин Буфеев встал и бодро сообщил примерно следующее: “Ну, вот видите, как легко опровергнуть эволюционную сказку о миллионах лет!”. На это Лаломов был вынужден возразить — все на самом деле не так уж просто, а у креационизма есть ряд своих трудных, нерешенных проблем. Он также сообщил, что американские геологи-креационисты прислали ему такой список, и Лаломов добавил к нему еще пару своих примеров. Тем не менее Лаломов, если я не ошибаюсь, остался креационистом, то есть продолжает игнорировать контрпримеры.

Креационисты, в связи с этим, обращают внимании на то, что теория эволюции тоже предопределена ненаучной догмой, а именно приверженностью к философии натурализма, то есть к материалистическому взгляду на природу вещей. Физхимик-креационист Джонатаном Сарфати иллюстрирует это обстоятельство следующей цитатой очень известного американского генетика и неодарвиниста Ричарда Левонтина, работающего в Гарвардском университете:

“Мы принимаем сторону науки, несмотря на явную абсурдность некоторых ее конструкций, несмотря на то, что она так и не сумела выполнить многие из своих неумеренно расточаемых обещаний, связанных со здоровьем и жизнью, несмотря на терпимость научного сообщества по отношению к необоснованным байкам, мы принимаем сторону науки из-за своей изначальной приверженности материализму.

И дело не в том, что научные методы и институты каким-то образом принуждают нас верить в материалистическое объяснение мира явлений, напротив, наша априорная приверженность материалистическим причинам сама вынуждает нас создавать такой аппарат исследования и такие теории, из которых вытекают материалистические объяснения — каким бы не естественными или загадочными ни казались они непосвященным. Более того, этот материализм абсолютен, ибо мы не можем позволить Божественному ступить на наш порог” (цит. по Сарфати Дж. Несостоятельность теории эволюции. Симферополь, 2001, с. 13).

Это неосторожное высказывание Левонтина вообще популярно среди креационистов и часто используется ими для иллюстрации догматизма и идеологической ангажированности науки вообще и эволюционизма в частности. Пример — статья Генри Морриса “Эволюция — религия, а не наука” (Morris H. Evolution is Religion —not Science // www.icr.org // Impact # 332, 1 February, 2001), а из текстов на русском языке — статья Иена Тэйлора “Наука двух мировоззрений” с сайта Христианского научно-апологетического Центра (Симферополь)

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/488-nauka-dvuh-mirovozzreniy.html).

Высказывание Левонтина — это настоящая находка для креационистов, и оно ничуть не уступает по неосторожной откровенности использованному выше признанию креациониста Курта Уайса, так умело обыгранному Ричардом Докинзом. Это означает то, что выбор нашей теории может определяться метафизическими причинами, а также то, что данная теория может направлять вектор исследования и использоваться в качестве инструмента для утверждения философии натурализма. В связи с этим замечу, что Ричард Докинз в книге “Слепой часовщик” (“Blind Watchmaker”, 1982) заметил, что до появления книги Дарвина трудно было быть совершенным атеистом, поскольку было непонятно то, откуда возникли целесообразно устроенные организмы и человек. Какая-то теория на этот счет позарез была нужна материалистам. Но если теория выродилась в ригидную догму, поддерживаемую метафизикой, то перед нами не научная концепция, а “псевдонаучная догматическая теория”.

Примером оценки неодарвинизма в качестве ригидной догматичной конструкции является уже упомянутая выше статья теоретика движения Разумного Замысла Майкла Бихи, которая так и называется — “Дарвинизм как догма”. Упрек Бихи к неодарвинизму состоит в том, что эта теория выродилась в догму, устойчивую даже к самой страшной критике.

Подытоживая сказанное выше, стоит признать, что выдвижение вспомогательных гипотез ad hoc и игнорирование контрпримеров до определенных пределов является допустимой стратегией. Обе наши теории — креационизм и неодарвинизм — делают это. Но означает ли это то, что наши теории методологически равноценны?

Именно такую точку зрения попытался обосновать Стивен Мейер в статье “Методологическая равноценность теорий разумного замыла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения”? ” из программного сборника статей движения Разумного Замысла “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000).

Но едва ли такая точка зрения верна. Креационизм гораздо сильнее зависим от вненаучной догмы, а именно от буквально понятой Книги Бытие, чем неодарвинизм от философии материализма. В связи с этим можно привести целый список ученых-христиан, придерживающихся неодарвинизма. И очевидно, что они при этом опираются на какие-то вменяемые факты. Между тем, подавляющее большинство креационистов стало таковым не по причине научных фактов, а исходя из библейской догмы. Все это означает то, что креационизм проходит испытание в “эмпирическом тесте”, но не проходит испытания в “методологическом тесте” критерия фальсифицруемости и является “псевдонаучной догматической теорией”.

2.2. Креационизм: Теологические стратегии спасения от опровержения

Креационисты при столкновении с контрпримрами пользуются стандартными приемами избегания опровержения — игнорируют факты и выдвигают вспомогательные гипотезы ad hoc. Дело, однако, состоит в том, что креационизм — не только научная, но также теологическая доктрина, и потому креационизм прибегает к специфическим теологическим, ненаучным стратегиям избегания от опровержения. Я бы выделил три такие стратегии. Именно их я опишу ниже.

2.2.1. Аргумент “омафлос”

Можно утверждать, что Вселенная была создана Богом совсем недавно, но выглядит она так, как будто существует давно и претерпела длительную эволюцию. Иногда такую стратегию защиты креационизма называют аргументом “омафлос” (от греческого слова “пупок”). Имеется в виду следующее — Адам и Ева не были рождены, но каждый из двух первых людей, наверное, имел пупок, который создавал иллюзию того, что они были кем-то рождены. И вообще в результате Сотворения они оказались взрослыми людьми, а не младенцами. Соответственно деревья и земля оказались такими, что при непредвзятом взгляде возникло бы ощущение их почтенного возраста.

Это соображение было высказано Отцами Церкви еще до всяких споров об эволюции. Отец Олег Петренко, излагая данный аргумент, ссылается в связи с этим на Св.Ефрема Сирина, который заметил, что растения, птицы и звери были сотворены взрослыми “по виду членов и составов их” и молоды – по времени своего сотворения (Ефрем Сирин. Творения. Т. 6, М., 1995, с. 266). При этом отец Олег находит также одну современную иллюстрацию аргумента “омафлос”. Он полагает, что звезды при Творении мгновенно выстроились в диаграмму Гершпрунга-Рессела, имитируя тем самым их эволюцию от красных гигантов до белых карликов (Петренко О. Верую, чтобы понять // Шестоднев против эволюции. М., 2000 // http://shestodnev.narod.ru/sbornik/rev_opetrenko_credo.html).

Еще один пример использования аргумента “омафлос” — это статья Николая Попова и Евгения Лукьянова “Модель Вселенной с трехмерным временем и библейская космогония”, опубликованная в альманахе “Человек и христианское мировоззрение” (Вып. 5, Симферополь, 2000, с. 378). В этой статье также утверждается, что Космос лишь кажется древним по своему возрасту. А еще я нашел такого рода аргумент “омафлос” в книге пастора Джона МакАртура “Битва за начало” (СПб., 2004, с. 62).

Соображения в духе аргумента “омафлос” можно обнаружить также в статье отца Константина Буфеева “Ересь эволюционизма”, опубликованной в сборнике статей православных креационистов “Шестоднев против эволюции” (М., 2000) (http://www.creatio.orthodoxy.ru/sbornik/rev_kbufeev_eresy.html).

В своей статье отец Константин излагает притчу о снежке, которая позволяет наглядно увидеть проблематичность всяких реконструкций прошлого. Представим себе, что некий мальчишка слепил и бросил снежок в направлении стенки. В связи с этим по факту удара снежка о стенку можно ретроспективно вычислить его траекторию. Но на самом деле снежок реально летел лишь с момента, когда его бросил мальчишка. Эту притчу можно спроецировать на наш мир, и тогда все ретроспективные расчеты эволюционистов могут оказаться не верными. Верным может оказаться суждение о том, что нашей Вселенной всего несколько тысяч лет. При этом согласно отцу Константину у нас есть источник точной информации о прошлом — буквально понятая Книга Бытие.

Если упрямо следовать стратегии “омафлос”, можно предположить, что все деревья были сотворены с уже имеющимися годичными кольцами, а льды Антарктиды с годовыми слоями, свидетельствующими о древности планеты. Стратегию “омафлос” при желании можно вообще довести до полного абсурда. Креационисты испытывают трудности при объяснении закономерностей залегания окаменелостей в геологической колонке. Поэтому можно присоединиться к точке зрения теолога XIX века Филлипа Госсе, который полагал, что окаменелости помещены в осадочные породы Богом, чтобы создать у нас впечатление древности Земли с целью испытания нашей веры (Давиташвили Л.Ш. Развитие идей и методов палеонтологии после Дарвина. М.-Л., 1940, с. 11).

Руководитель программы “Геном человека”, ученый-христианин Фрэнсис Коллинз утверждает, что некоторые сторонники “млаодоземельного креационизма” даже сегодня полагают, что окаменелости, сходства между видами в структуре ДНК и радиоизотопные часы были сфабрикованы Богом именно так, чтобы у нас возникло ощущение древности Вселенной и существ ее населяющих (Коллинз Ф. Доказательство Бога. Аргументы ученого. М., 2009, с. 136).

Честно говоря, я с трудом верю в то, что сегодня креационисты разделяют “теорию” Госсе. Но если Бог в самом деле намеренно сделал так, чтобы Вселенная, несмотря на свою молодость, при непредвзятом научном исследовании порождает ощущение наличия у нее длительной эволюционной истории, “теория Творения” оказывается защищенной от опровержения. При этом, однако, остается непонятным вопрос — зачем Богу нужно было так искусно вводить нас в заблуждение?

2.2.2. Прошлое как “черный ящик”

Вторая теологическая стратегия спасения креационизма от опровержения состоит в том, чтобы заявить о том, что прошлое вообще недоступно для познания. Там могли функционировать совершенно иные законы, а потому все наши реконструкции прошлого являются не более чем произвольными спекуляциями. При этом единственно надежным источником знания о прошлом является опять же буквально понятая Книга Бытие, и в этом состоит сходство этой стратегии с аргументом “омафлос”. Сходство между этими стратегиями состоит также в том, что обе они считают, что прошлое не может научно исследовано.

Примером отношения к прошлому как к “черному ящику” может служить письмо Алексея Чернышева, которое висело в свое время на сайте Общества Креационной Науки. В нем утверждается именно то, что было заявлено выше — эволюционисты строят сценарии прошлого при помощи интерпретации фактов настоящего, но в прошлом могли функционировать совершенно иные законы, поэтому прошлое в принципе невозможно реконструировать. В таком случае ничего не мешает полагать то, что креационизм, основанный на буквально понятой Книге Бытие, совершенно точно описывает события прошлого, а наши реконструкции, основанные на законах, существующих сегодня, являются бесплодными спекуляциями. “Библия описывает прошлое, а естественные науки имеют дело исключительно с фактами настоящего времени”, — утверждал Чернышев.

Защищает ли такая стратегия креационизм от опровергающих фактов, скажем, от неприятных для креационистов фактов палеонтологии? Если законы в прошлом могли быть совершенно иными, тогда окаменелости могли быть распределены по геологической колонке каким угодно образом, а потому указанная выше стратегия защищает креационизм как в этом аспекте.

Я не могу сказать того, что креационисты активно прибегают к описанной выше экзотичной стратегии защиты, однако некоторые православные лица, как я понял из бесед с ними, ее используют. И если делать это последовательно, креационизм как теория оказывается совершенно закрытой от опровержения и покидает поле науки.

2.2.3. Апелляция к чуду и немощи нашего разума как способ спасения теории

Две описанные выше стратегии достаточно экзотичны, между тем среди креационистов существует более простой и надежный способ увильнуть от опровержения — это апелляция к чудесам. В отдельных случаях, если есть на то основания, мы можем апеллировать к чуду при объяснении тех или иных событий. Однако при столкновении с проблемами сторонники “теории Творения“ постоянно апеллируют к чуду, а это означат, что их теория покидает поле науки.

Замечу также, что апелляции креационистов к чуду дополняется ими также тезисом о немощи нашего разума, неспособности рационально решить научные проблемы и построить состоятельные реконструкции прошлого. И здесь обнаруживает себя сходство со стратегиями сопротивления опровержения, изложенных выше. Конкретный пример — высказывание православного креациониста, главы центра “Шестоднев” отца Константина Буфеева. Он признает, что слабость креационизма состоит отчасти в натяжках и недобросовестности отдельных креационистов, но это вовсе не единственная причина. Дело в том, что все факты действительно не удается убедительно и безупречно объяснить в библейской шкале времени, и причина этого состоит в неустранимом несовершенстве нашего разума. По этому поводу отец Константин Буфеев сообщает буквально следующее:

“Но даже если предположить, что человеческое знание могло бы достичь объективного и совершенного уровня достоверности, все равно можно ожидать необъяснимых нашему разуму противоречий между человеческим взглядом на мир изнутри самого мира и взглядом Творца на Свое творение. Все проявления в нашем мире Бога чудесны, то есть научно неописуемы, поскольку противоречат естественным законам. Тайна творения Богом мира и человека, несомненно, также непостижима для человеческого ума. Однако в этом следует видеть не столько слабость креационизма, сколько слабость нашего разума” (Буфеев К. Ересь эволюционизма // Шестоднев против эволюции. М., 2000 // http://shestodnev.narod.ru/sbornik/rev_kbufeev_eresy.html).

Нищета разума требует смириться перед чудом, а чудеса говорят о нищете нашего разума. Такого рода стратегию защиты можно обнаружить не только у православных, но также у западных, протестантских креационистов. Пример — “Книга ответов расширенная и обновленная” (Симферополь, 2000) Кена Хэма, Джонатана Сарфати и Карла Виланда, подготовленная влиятельной креационной организацией Ответы Бытия (Answer in Genesis). Это своего рода мини-энциклопедия современного креационизма, и она отражает его состояние и способ мышления, которое там бытует. В связи с этим пройдемся при помощи этой книги по ключевым пунктам временной шкалы креационизма – Сотворению за шесть дней, искажению природы грехом Адама и сюжету о Всемирном Потопе.

Сотворение по определению является сверхъестественным актом Бога, а потому понять Его деяния едва ли возможно, особенно если исходить из того, что наши способности к познанию были искажены грехопадением Адама. По этому поводу “Книга ответов…” сообщает следующее:

“Мы греховные, падшие существа; понять естественную историю мы сможем лишь через Слово Божие, вдохновленное святым Духом” (Хэм К., Сарфати Дж., Виланд К. Книга ответов расширенная и обновленная. Симферополь, 2000, с. 30).

Может быть, наш разум способен понять то, каким образом грех исказил первоначально совершенный мир, то, как именно жестокость и смерть вошли в природу? Авторы “Книги ответов…” перечисляют, в связи с этим, некоторые гипотезы. Они являются элементами эрзац-науки, которую можно условно обозначить термином “наука о грехопадении”. Ее абсурдность еще будет обсуждаться во второй части данной дилогии, а сейчас я хотел бы обратить внимание только на то, что, перечислив соответствующие гипотезы, авторы “Книги ответов…” предпочитают прямо апеллировать к тому, что после грехопадения произошло очередное чудесное вмешательство Бога в природу. В результате возникли организмы с органами защиты и нападения — животные стали уничтожать других животных или спасаться от хищников. При этом авторы “Книги ответов…” вновь подчеркивают нашу умственную немощь:

“Мы — падшие существа, живущие в падшем мире, и потому нам трудно представить, каким был мир до грехопадения. Кроме того, мы — тленные создания, которым недоступна вся полнота знания” (Там же, с. 108).

Непостижимым оказывается также третье ключевое событие креационной схемы — Всемирный Потоп. Пытаясь построить модель Потопа, понять, откуда взялась вода, куда она потом делась, креационисты апеллируют к естественным механизмам. Однако и здесь модели, выдвинутые ими, оказались проблематичными. Поэтому “Книга ответов…” вынуждена признать:

“Возможно, нам никогда понять, как именно происходил Всемирный Потоп, но это ни коим образом не влияет на сам факт Потопа” (Там же, с. 174).

Креационистам приходится также задаваться вопросами относительно того, как животные смогли поместиться на Ковчеге и жить там в течение более чем одного года. Масса проблем возникает также при попытках объяснить расселение животных после Всемирного Потопа. В самом деле, как столь неповоротливому существу, как медведь коала удалось добраться до далекой Австралии? Этот круг креационных проблем можно условно обозначить термином “наука о Ковчеге”. Она опять же будет обсуждаться во второй части этой дилогии. Сейчас замечу только одно — протестантские креационисты силятся объяснить проблемы “науки о Ковчеге” естественными причинами. Тем не менее они опять же вынуждены в ряде случаев ссылаться на чудеса. В самом деле, как все животные были собраны в Ковчег? “Ответ” предлагаемый организацией Ответы Бытия прост — Бог сделал так, чтобы они сами пришли к Ною (Там же, с. 211).

В “Книге ответов…” при решении проблем “науки о Ковчеге” далее я не нашел больше прямых апелляций к чуду, тем не менее, объяснить выживание гигантского зоопарка на Ковчеге в течение года Всемирного Потопа, мягко говоря, трудно. Поэтому среди православных креационистов немало тех, кто склонен решать все проблемы “науки о Ковчеге” именно при помощи чудес. К такой стратегии решения проблем прибегает, в частности, Николай Колчуринский. В своей программной статье “О некоторых догматических искажениях в протестантской креационной науке” (http://www.portal-slovo.ru/impressionism/41215.php). Колчуриснкий упирает на то, что в процессе Всемирного Потопа имело место сложное переплетение сверхъестественных и естественных событий:

“…При таком сложном, комплексном характере ситуации Всемирного Потопа любые попытки осмыслить ее целиком только при помощи механизмов, известных человеческому естествознанию, представляются полностью бесперспективными, поскольку в составе сложного пространственно-временного комплекса событий Всемирного Потопа присутствуют сверхъестественные, причем крупномасштабные действия Царя миров. Сверхъестественные же действия Бога объяснять бессмысленно — Бог не есть часть природы и абсолютно свободен, не подчиняясь никаким внешним законам. Такие попытки представляют собою богохульные потуги заявить о совершенном и всемогущем Боге, что Он не является фактическим автором тех или иных событий”.

Привлекая при объяснении вопросов “науки о Ковчеге” фактор чуда, Колчуринский цитирует также Св.Иоанна Златоуста, который сообщил следующее:

“Как же этот праведник, со всеми бывшими в ковчеге, мог выдержать столько времени? Не иначе, как при помощи вышней, всемогущей силы. Уже то самое не было ли делом высшей силы, что ковчег носился туда и сюда, без кормчего — и не погиб от такого напора волн? Нельзя ведь сказать и того, чтобы ковчег был построен наподобие корабля, и от того можно было, с помощи искусства, направить ход его. Ковчег был со всех сторон крепко огражден, и, в силу повеления Господня, стремительность воды не вредила ему; напротив, став выше ея, он своих обитателей хранил в совершенной безопасности. Итак, возлюбленный, когда что делает Бог, не решайся исследовать дела Его по соображениям человеческим: они превышают наше понятие, и ум человеческий никогда не в состоянии постигнуть и уразуметь совершенного Им. Поэтому, услышав повеления Бога, мы должны верить и повиноваться Его словам”.

Колчуринский, таким образом, критикует креационистов-протестантов за попытки построить натуралистическую модель Всемирного Потопа. Однако абсурдность содержания “науки о Ковчеге” на самом деле в той или иной мере доходит и до авторов “Книги ответов…”. Так, обсуждая многочисленные проблемы, связанны с расселением животных от горы Арарат, креационисты вновь апеллируют к немощи нашего разума:

“Возможно, мы никогда не узнаем ответов на все вопросы, связанные с расселением животных, но ясно, что они не столь неразрешимы, как может показаться на первый взгляд” (Хэм К., Сарфати Дж., Виланд К. Книга ответов расширенная и обновленная. Симферополь, 2000, с. 218).

Предполагают ли авторы “Книги ответов…” то, что в события, связанные с расселением животных, непосредственным вмешивался Бог, я так и не понял. Некоторые их выказывания говорят о том, что они допускают чудесные вмешательства также при расселении животных. В частности, они полагают, что для переселения медведя коалы до Австралии Богом были проложены аллеи из эвкалипта, листьями которого коала питается (Там же, с. 216).

Хочу также обратить внимание на то, что некоторые креационисты к моему удивлению продолжают эксплуатировать фактор чуда и даже при толковании послепотопной истории мира. Приведу в качестве примера известную среди креационистов книгу Джерри Бергмана и Джорджа Хоува “Рудиментарные органы: зачем они нужны?” (Симферополь, 1997). В ней, в частности, обсуждается вопрос о том, почему у многих рыб, населяющих пещеры, дегенерировали глаза, а вместо них возникли сложные органы восприятия, компенсирующие зрение, — ряды бугорков, разбросанных по голове и телу рыб.

В данном случае важно не то, что у рыб, обитающих в пещерах, дегенерировали глаза. Это креационисты как обычно объяснят утратой части генетического материала. Однако важно другое, а именно то, что у многих видов, живущих в условиях пещер и сформировавшихся явно после Всемирного Потопа, возникли органы, обеспечивающие их выживание  в пещерах, органы, которые согласно креационизму не могли возникнуть путем эволюции и являются очевидным примером Божьего Дизайна. Именно поэтому авторы упомянутой выше книги обращаются к фактору чуда. По этому поводу Бергман и Хоув сообщают:

“Возможно, для разных условий существования жизни Конструктор выбрал определенный вид рыб (или наряду с ними другие виды) и с помощью неэволюционных методов быстро изменил их наследственность, приспособив, в нашем случае, для жизни в недавно образованной среде — пещерах” (Бергман Дж., Хоув Дж. Рудиментарные органы: зачем они нужны? Симферополь, 1997, с. 95).

Но тогда придется постулировать еще множество чудесных вмешательств Бога в структуру организмов, поскольку существует великое множество специализированных видов, очень хорошо приспособленных к конкретным условиям обитания. Такие виды по мнению самих креационистов возникли после Всемирного Потопа, поскольку специализированным видам было бы крайне трудно распространяться от горы Арарат.

Допустить сверхъестественное вмешательство в наш мир в принципе ничего не мешает, если, конечно, вы не являетесь последовательным атеистом. Но когда теория всякий раз при столкновении с проблемами апеллирует к чуду, когда на чудеса ссылаются при объяснении проблем в самых разных аспектах теории, это ощущается уже как явно ненаучная попытка спасти теорию от опровержения.

Это отчасти осознается некоторыми креационистами. Так, теоретик движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement) Дж.Морлэнд был вынужден признать, что многолетняя проблема креационизма связана с неспособностью удержать объяснения путем апелляции к чуду в неких разумных пределах (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 91). И это обстоятельство делает креационизм неопровержимой, и, следовательно, ненаучной доктриной.

На одном из форумов в Интернете я столкнулся с аргументом в защиту креационизма, апеллирующему к простоте этой теории. Здесь не нужно распутывать многие клубки проблем, присутствующие в эволюционных теориях, поскольку есть возможность постоянно ссылаться на чудеса, то есть в соответствии с бритвой Оккама есть смысл выбрать именно креационизм. В качестве примера такой стратегии приведу статью Дэвида Розевера “Небеса поведают славу Божию” из сборника креационной секции Рождественских Чтений 2006 года. Старательно собрав цитаты физиков с описанием проблем существующих ныне теорий возникновения звезд и Солнечной системы, Розевер делает вывод: “Альтернативное мнение просто: Вселенную создал Бог” (Розевер Д. Небеса проповедуют славу Божию // Православное осмысление Творения мiра. М., 2006, с. 347).

Упомяну, в связи с этим, соображение Михаила Ломоносова, который издевался над теми “философами”, которые все на свете проблемы решали при помощи трех волшебных слов: “Так захотел Бог”. Апелляция к аргументу чудес, конечно, проста, но она по сути упразднят науку.

Все сказанное выше означает, что креационизм опять же не выдерживает испытания в “методологическом тесте” критерия фальсифицируемости и является не только “псевдонаучной догматической теорий”, но также “псевдонаучной теологической доктриной”.

  1. КРЕАЦИОНИЗМ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ НАТУРАЛИЗМ

Сегодня в науке господствует убежденность в том, что в научных объяснениях недопустимо ссылаться на сверхъестественные причины. Такого рода требование к научной теории обычно обозначается термином “методологический натурализм”. В отличие от натурализма метафизического — философии материализма — натурализм методологический ограничен лишь утверждением о том, что наука просто по определению не занимается сверхъестественными явлениями вне всякой зависимости от того, существуют Бог или нет. Этот принцип можно проиллюстрировать следующим высказыванием одного из создателей неодарвинизма Джорджа Симпсона:

“Прогресс наших знаний настоятельно требует, чтобы при изучении материальных явлений никогда не допускались никакие нематериалистические постулаты… Исследователь, ищущий объяснения, должен искать только материалистического объяснения” (Симпсон Дж. Темпы и формы эволюции. М., 1948, с. 125).

Особо подчеркну, что такая позиция разделяется сегодня в том числе многими христианскими философами и учеными. Пример — очень известный христианский философ Нэнси Мерфи, знакомая русскому читателю по книге “О нравственной природе Вселенной” (М., 2004), написанной в соавторстве с Джорджем Эллисом. Мерфи по поводу рассматриваемого выше вопроса высказалась так:

“И христиане, и атеисты в нашу эпоху обязаны рассматривать научные вопросы без вовлечения Творца… Всякий, кто приписывает особенности живых существ творческому разуму по определению вступает в область метафизики или теологии” (цит. по Мейер С. Методологическая равноценность теорий разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения”? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 63).

Такое исключение идеи Творца из сферы науки основано на совершенно понятных соображениях. В самом деле, если сверхъестественная реальность существует, она, очевидно, является недоступной для наблюдения и тем более для эксперимента. Ну, а поскольку Бог не может служить предметом научного исследования, креационизм априори оценивается как заведомо ненаучная доктрина вне зависимости от того, является она истиной или нет.

В связи с этим симптоматично одно высказывание биолога-эволюциониста Найлза Элдриджа, создавшего вместе со Стивеном Гоулдом концепцию “прерывистого равновесия”, согласно которой эволюция происходит скачками. В своей антикреационной книге “Обезьяний бизнес” (“Monkey Business”, 1982) Элдридж по поводу “науки о Творении” заметил следующее: “Даже если бы это было правдой, это все равно не научно” (цит. по Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 172). Аналогичное суждение высказал также философ науки Майкл Рьюз, известный оппонент креационистов. Он сообщил:

“Даже если бы научный креационизм успешно зарекомендовал себя наукой, он не смог бы дать научного объяснения… Креационисты верят, что мир возник благодаря чуду. Но чудеса лежат вне компетенции науки, которая по определению рассматривает естественное, воспроизводимое, закономерное” (цит. по Дж.Морлэнд. Теистическая наука и методологический натурализм. Симферополь, 2000, с. 34).

Чудо — вмешательство сверхъестественных сил в события этого мира — в самом деле невозможно сделать предметом какого-либо эксперимента. И все же чудо можно, как минимум, научно запротоколировать или собрать его следы, если оно имело место в прошлом, а это означает, что на самом деле чудо может быть предметом научного рассмотрения.

Иногда утверждается, что вывод о бытии Творца всегда инспирирован религиозной догмой Библии, но это далеко не так. Я уже приводил выше примеры того, когда толчком задуматься о состоятельности тезиса о Творении были именно факты. И если говорить о движении Разумного Замысла (Intelligent Design movement), редуцированной форме креационизма, ярким примером в этом смысле является уже упомянутая выше история Дина Кеньона, в прошлом известного исследователя проблемы происхождения жизни. В 80-х годах он разочаровался в теориях абиогенеза, пришел к выводу об искусственном происхождении жизни и стал участником движения Разумного Замысла.

При этом даже не обязательно говорить о Боге. В связи с этим подчеркну, теория Разумного Замысла выводит проблему происхождения из библейского контекста и не настаивает на том, что Вселенная и жизнь были созданы именно Богом Библии. Главное для нее — обосновать то, что Вселенная была сотворена неким Интеллектом, Разумным Создателем. При этом им может быть кто угодно – гномы, инженеры из параллельной Вселенной или Бог Библии. В данном случае важно лишь то, что в природе присутствует Разумный Проект, инспирированный неким Интеллектом, обладающим ресурсами для создания нашей Вселенной и жизни. Связь этого понятия с Богом Библии объявляется Уильямом Дембски, одним из лидеров движения Разумного Замысла, уже в качестве теологической проблемы, выходящей за собственно пределы собственно теории Разумного Замысла.

Подавляющее большинство “дизайнеров”, тем не менее, конечно, верит в то, что Вселенную и жизнь создал именно Бог Библии. Однако к числу “дизайнеров” можно отнести также ученых, которые полагают, что наша Вселенная была сфабрикована разумными личностями из параллельного мира, получившим доступ к технологиям создания вселенных. Такая гипотеза иногда обозначается термином “натуралистический креационизм”.

Здесь имеется в виду то, что здесь причина творения Вселенной оценивается как вполне материальная. Эта гипотеза может показаться экстравагантной, тем не менее, существуют некоторые известные космологи, которые то ли в шутку, то ли серьезно высказывают ее. Пример — американский космолог Эдвард Харрисон. Он полагает, что наша Вселенная может быть результатом эксперимента мыслящих существ из параллельной вселенной, и именно потому ее параметры настроены так, чтобы в ней оказалась возможна углеродная жизнь (антропный принцип!). Эта гипотеза, насколько я понимаю, разделяется также другим известным физиком, нашим соотечественником, одним из создателей инфляционной теории расширения Вселенной Андреем Линде. Однако такие странные физики не относят себя к доктрине Разумного Замысла. Они прекрасно чувствуют то, это движение, несмотря на попытки откреститься от религии, является вполне религиозным.

Предложенная выше гипотеза “натуралистического креационизма ”, повторюсь, мягко говоря, экстравагантна, но можно ли отказать ей в научном статусе? Причин отрицать такой статус у “натуралистического креационизма” нет даже в узких пределах натурализма методологического. Но когда мы привлекаем к объяснению возникновения Вселенной не космических инженеров, а всемогущего Бога, такая концепция обычно оценивается сторонниками методологического натурализма уже как явно ненаучная. Но почему же?

На самом деле можно прямо и откровенно говорить о том, что Вселенная создана Богом-Интеллектом и не покидать при этом научного поля, поскольку такого рода вывод может опираться на некие вполне реальные факты, а не на тексты Библии.

Скажем, додарвиновские креационисты для обоснования идеи Творца опирались на факты существования целесообразно устроенных организмов. Пример — книга Уильяма Пейли “Естественная теология” (1802), которая когда-то произвела столь сильное впечатление на молодого Чарльза Дарвина в годы его учебы в Кембридже. Додорвиновские креационисты видели в палеонтологической летописи следы многократных творений Бога. И если Бог действительно создал Вселенную, беспристрастно исследуя ее, мы в принципе можем догадаться о том, что Вселенная имела Творца. Можно, конечно, полагать, что биология в тот период находилась еще на донаучном уровне, но не будет ли это неоправданной дискриминацией додарвиновской биологии?

В тот период идея Творения разделялась многими выдающимися учеными, к их числу относились очень известные лица, заслуги которых перед наукой огромны. Пара примеров — палеонтологи Жорж Кювье и Луи Агассиц. Поэтому, думается, вывод о Творце — причине сотворения Вселенной и жизни — все же находится в пределах науки. Это просто означает то, что теологическое и научное в данном случае имеют зону пересечения.

Оппоненты нередко упрекают креационистов за то, что они прибегает к порочной теологической стратегии “Бога белых пятен”. Имеется в виду следующее — они используют понятие Бога для того, чтобы заткнуть прорехи в понимании естественных причин того или иного явления. Мы в самом деле можем быть просто плохо осведомлены о таких причинах. В связи с этим теоретик движения Разумного Замысла Уильям Дембски замечает: “всегда существует опасение, что, допуская идею сверхъестествепнного, мы делаем уступку невежеству и суеверию” (Дембски У. О возможности Разумного Замысла // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 128).

Когда-то объяснение грозы и молнии было проблемой для человека и требовало введения представления о соответствующих богах. При этом попытки предсказать возникновение грозы оказывались совершенно безнадежным занятием, поскольку воля бога Перуна была явно неисповедима. С реальным объяснением метеорологических процессов справилась лишь физика атмосферы. Мораль — при объяснении того или иного феномена не стоит прибегать к идее Бога “белых пятен”. Скорее имеет смысл задуматься о естественных причинах того или иного явления.

Комментарий Дж.Морлэнда к этой проблеме примерно таков — может быть, “белых пятен” и в самом деле стало меньше, и все же это не означает того, что они вообще исчезли. Более того, попытки натуралистической науки объяснить некоторые явления могут оказаться в конечном счете провальными (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 53).

Сторонники методологического натурализма, однако, полагают, что такого рода позиция снижает мотивацию исследователя и встает на пути прогресса в науке. В связи с этим Дембски приводит суждения двух методологических натуралистов — К.Коулсона, лица мне не знакомого, и Иена Барбура, богословствующего ученого, хорошо известного русскому читателю, в частности, по двум переведенным у нас книгам — “Религия и наука: История и современность” (М., 2000, 2001) и “Этика в век технологии” (М., 2001).

Если говорить о Коулсоне, то он высказался так: “Упираясь в неизвестное, мы должны не радоваться, что нашли Бога, а расти над собой как ученые”. Что же касается Иена Барбура, то он сообщил:

“Следует признать, что с научной точки зрения глупо заявлять, будто некий удивительный феномен “недоступен научному объяснению”, поскольку такое отношение снижает мотивацию исследования. Кроме того, такой подход теологически двусмысленен, поскольку ведет еще к одной форме “Бога в пробелах”, dues ex machine, призванного прикрыть наше невежество в том, что, как может выяснить позднее, имеет объективные объяснения” (цит. по Дембски У. О возможности Разумного Замысла // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 128).

У Дембски подобное отношение к теме “белых пятен” в теологии вызывает иронию. В связи с этим он далее пишет следующее:

“В чувствах, выраженных Коулсоном и Барбуром, есть что-то героическое. Встречаясь с серьезной проблемой, ни в коем случае нельзя капитулировать и показывать свое неисправимое невежество; напротив, нужно с удвоенной энергией взяться за поиск решения. Более того: если решения не существует как такового, мы должны уподобиться Сизифу, вечно катящему на гору камень, и продолжать искать натуралистическое решение проблемы вместо того, чтобы расслабиться и с облегчением принять идею божественного вмешательства. Мы легких путей не ищем, мы стремимся достичь невозможного. В конце концов, мы должны всегда помнить знаменитое изречение Ч.С.Пирса: “Не стой на пути исследования”. Для сторонников натурализма любое обращение к Богу или к сверхъестественным силам означает не просто нарушить этот принцип, но впасть в самое отъявленное суеверие” (Там же, с. 128).

Дембски по поводу признания вмешательства высших сил природу замечает, что критики этого опять же путают случай, когда подобный вывод является результатом невежества с ситуацией, когда разумное натуралистические объяснения явления кажутся исчерпанными. В подобной ситуации именно упертость в методологический натурализм может стоять на пути научного исследования. По этому поводу Дембски пишет:

“Если в нашем мире существует и творит Бог, то натурализм, априори отвергающий все объяснения, предполагающие деятельность Бога, в самом деле стоит на пути исследования — вопреки утверждению Пирса. Натурализм искусственно ограничивает наш выбор. Если в нашем мире действительно существует и творит Бог, и если Он хочет, чтобы мы об этом знали, то натурализм не дает нам получить это знание” (Там же, с. 130).

Аналогичную позицию занимает другой теоретик движения Разумного Замысла и коллега Дембски по сборнику “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000) Дж.Морлэнд. Он сравнивает методологический натурализм со смирительной рубашкой и полагает, что он вредит науке, поскольку лишает ее свободы выбора гипотез (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 48=49).

В данном случае я бы применил к научной деятельности концепцию презумпций, которую излагает Кирилл Еськовым в своей книге “История Земли и жизни на ней” (М., 1999) (http://evolution.powernet.ru/history). Дело в том, что мы в процессе познания неизбежно выбираем между некими вещами — мы с чего-то должны начать.

Скажем, начиная изучать прошлое Земли, разумно руководствоваться принципом актуализма — полагать, что некие процессы в прошлом шли примерно так же как и сегодня. Если обсуждать проблему возникновения тех или иных организмов, правильнее будет начать с того, что те или иные события были результатом естественных процессов. Замечу, однако, что нет смысла следовать этому принципу вечно. Повторюсь, если натуралистические объяснения выглядят исчерпанным, мы вправе прибегнуть к объяснению посредством причин сверхъестественных, и в таком решении нет ничего методологически запретного.

Между тем методологический натурализм суживает спектр возможных гипотез — он априори исключает из него теистические концепции, и это несмотря на то, что они тоже могут быть рационально обоснованы. Но если мы хотим быть беспристрастными, стоит иметь дело с самыми различными гипотезами. Главное не то, какую причину возникновения Вселенной и жизни мы постулируем — естественную или искусственную (сверхъестественную). Главное то, какая модель лучше объясняет имеющиеся в наличии факты. Итак, креационисты в принципе могут выдвинуть гипотезу о Бога-Творца Вселенной и жизни, не покидая при этом научного поля.

  1. ОБЪЯСНЕНИЕ В “НАУКАХ О ПРОИСХОЖДЕНИИ”

Креационизм при объяснении происхождения Вселенной и жизни апеллирует к чуду Сотворения. Тем не менее, как было показано выше, само по себе присутствие такого рода соображение еще не может служить основанием для того, чтобы вывести креационизм за пределы научного поля. Методологический натурализм — это уязвимая позиция, и этот вопрос уже рассматривался выше. Однако в аспекте процедуры объяснения возможны также иные претензии к научному статусу креационизма. Ниже я попытаюсь обсудить этот вопрос.

4.1. Законы природы и научное объяснение

Согласно модели, разработанной логическим позитивистом Карлом Гемпелем, подлинно научные теории при объяснении явлений должны апеллировать к законам природы. На судебном процессе в Арканзасе, состоявшемся в 1982 году, по поводу преподавания креационизма в школах философ науки Майкл Рьюз использовал в полемике в числе прочих и этот аргумент. Рьюз сообщил, что креационизм не в состоянии сформулировать законы Сотворения, и это является основанием для того, чтобы отказать данной теории в научном статусе. Но можно ли считать этот аргумент состоятельным?

Вообще говоря, креационисты в ряде случаев при объяснении фактов все же апеллируют именно к законам природы. На Западе креационисты, в чатности, пытаются построить натуралистическую модель Всемирного Потопа. Пример —  компьютерная модель катастрофического расползания материков, разработанная геофизиком-креационистом Джоном Баумгарднером. За нее он даже получил в Университете Сан-Франциско степень PhD по геофизике (“доктор философии”, степень, близкая к кандидату наук в нашей сетке понятий).

Однако возможности для подобных апелляций к законам природы в креационизме весьма ограничены. Увы, креационистам, как уже было показано выше, слишком часто приходится апеллировать не к законам природы, а к чудесам. Прежде всего, это относится к главному чуду креационизма — Сотворению Вселенной, жизни и человека. И поскольку причиной событий на Земле в данном случае оказывается сверхъестественное вмешательство, вообще бессмысленно говорить о каких-либо законах Сотворения.

В принципе ничего не мешает подобно Рьюзу по этой причине предъявить креационизму претензии и оценить эту теорию в качестве ненаучной доктрины. Дело, однако, в том, что последовательное применение модели Гемпеля создает проблемы также для эволюционной биологии. В самом деле, эта дисциплина, как правило, не апеллирует к законам эволюции. Она занимается построением генеалогических древес — путей эволюции различных таксонов.

Вообще говоря, палеонтологи иногда пытаются сформулировать некие внятные законы эволюции. Это, например, закон необратимости эволюции Долло, закон Копа, закон Розы и закон Депре (Попов И.Ю. Ортогенез против дарвинизма. Историко-научный анализ концепций направленной эволюции. СПб., 2005, с. 131). Так, согласно закону Копа в процессе эволюции таксона нарастает специализация видов, а согласно закону Депре по мере эволюционного старения систематической группы в ней появляются все более крупные формы. Однако данные эволюционные правила явно не дотягивают до требований, предъявляемых к строгим количественным законам физики. Все перечисленные выше законы эволюции знают множество исключений и являются обозначением неких спорных эволюционных трендов.

В связи с этим хотел бы отослать читателя к обсуждению проблемы о предсказательной немощи неодарвинизма, которая уже обсуждалась в главе о критерии верифицируемости. Там уже приводилось суждение философа науки Карла Поппера, который заметил, что обнаружение законов эволюции видов и общества “не вмещается в рамки научного метода”. Причина этого состоит в том, что биологическая и социальная эволюция — это слишком сложные, плохо предсказуемые процессы, зависящие от огромного числа факторов и случая (Поппер К. Нищета историцизма // Вопросы философии, 1992, № 10, с. 30).

В связи с этим Поппер, как уже говорилось выше, разделил все науки на теоретические, открывающие законы функционирования природы, и исторические, реконструирующие события прошлого. Именно к последней категории он относил эволюционную биологию (Там же, с. 48). Креационисты, как опять же уже говорилось выше, аналогичным образом делят науки на исторические и операциональные.

В таком случае является ли исторические дисциплины полноценными науками? На это счет существуют разнообразные мнения. Некоторые философы отказывают истории в статусе полноценной науки, поскольку здесь отсутствует возможность эксперимента и внятного предсказания. И все же обычно исторические дисциплины не дискриминируют столь жестко. Ведь они тоже имеет дело с фактами, а исторические реконструкции могут быть косвенно верифицированы и фальсифицированы. Именно поэтому на мой взгляд не стоит исключать наши теории — креационизм и эволюционизм — из категории эмпирических наук.

4.2. Механизм осуществления событий как способ научного объяснения

Апелляция к законам природы — это вовсе не единственная форма объяснения. Более простой моделью в этом смысле является апелляция к механизму осуществления события — к цепочке причин и следствий, делающих то или иное явление возможным. Этот тип объяснений используется широко, в том числе за пределами естественных наук. На нем построена, в частности, вся криминалистика. Кроме того, этот тип объяснений широко применяется также в обыденной жизни. Скажем, партию в бильярд можно свести к последовательности причин и следствий, обнаруживаемых в столкновении шаров.

При этом более глубоким будет все же объяснение посредством физических законов столкновений, однако в качестве элементарной формы объяснения вполне сойдут также обыденные представления о столкновениях шаров, понимание того, как удар по одному шару изменил расположение других.

Исторические дисциплины тоже апеллируют при объяснении событий именно к последовательностям причин и следствий. Как замечает Стивен Мейер, идеолог движения Разумного Замысла, пытаясь объяснить начало Первой мировой войны, историки анализируют амбиции генералов кайзера Вильгельма, противостояние Германии и Антанты, убийство эрцгерцога Фердинанда и так далее. При этом историки явно не ссылаются на какие-либо исторические законы, для них важна просто сама последовательность причин и следствий.

Наши теории — креационизм и теория эволюции — при объяснении апеллируют иногда к механизмам осуществления событий. Так, креационисты, пытаясь реконструировать механизм Всемирного Потопа, пытаются понять, откуда взялась вода, необходимая для Потопа, куда она потом делась, как расходились материки, как образовалась толща осадочных пород. Можно считать их “модели” совершенно абсурдными, но я в данном случае рассматриваю вопрос чисто формально и констатирую, что креационисты пытаются при объяснении событий апеллировать не только к чудесам, но также к материальным причинам.

И все же возможности для таких объяснений в креационизме опять же весьма ограничены. В этой теории есть три узловых пункта — Сотворение, искажение природы грехом Адама и Всемирный Потоп. Апелляция к законам природы или механизму осуществления событий здесь возможны только для Потопа. Если же говорить об акте Сотворения и искажения природы грехом Адама, то креационисты даже не пытаются обнаружить здесь какие-либо механизмы. Но означает ли это то, что именно поэтому креационизм является ненаучной теорией?

Этот вопрос обсуждает Стивен Мейер в статье, опубликованной в программном сборнике движения Разумного Замысла “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000). Защищая креационизм в обозначенном выше аспекте, Мейер ссылается на аргумент философа науки Ларри Лаудана, который усомнился в необходимости реконструкции механизма осуществления того или иного события для того, чтобы признать теорию научной. В связи с этим Лаудан привел в качестве примера концепцию дрейфа материков. Дело в том, что когда Альфред Вегенер выдвинул в 1912 году эту теорию, он не смог предложить никакого внятного механизма процесса дрейфа. Это была всего лишь реконструкция, основанная на сходстве очертаний береговых линий материков.

Однако имеет ли смысл считать, что идея Вегенера стала научной лишь с появлением концепции тектоники плит, описавшей механизмы дрейфа? (Laudan L. Science at the bar — causes for concern // Science, Technology and Human, 1982, vol. 7, № 41, pp. 16-19). Мейер в связи с этим полагает, что отсутствие реконструкций механизма Сотворения еще не означает не-научности креационизма. По этому поводу он пишет следующее:

“Можно признать, что теория Разумного Замысла не обеспечивает полного объяснения причин возникновения жизни, но при этом теория не лишится научного статуса” (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: возможна ли научная “теория Творения”? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 73, 82).

К этому Мейер добавляет еще и то, что теории эволюции и абиогенеза тоже неполны в аспекте механизмов постулируемых процессов — объяснить эволюционный процесс в терминах причин и следствий крайне трудно. Обычно эволюционисты просто строят сценарии прошлого, а именно рисуют генеалогические древеса, то есть пытаются описать саму последовательность эволюционных событий. И потому, сомневаясь в научном статусе креационизма в аспекте апелляции к механизмам осуществления событий, нам придется посомневаться также в научном статусе эволюционных теорий.

Различия здесь состоят лишь в том, что в случае креационизма отсутствие представлений о механизмах Сотворения видов неустранимо по определению, а в неодарвинизме реконструкция причин и следствий эволюции видов упирается в исключительную сложность жизни и в неустранимый дефицит наших знаний о прошлом.

При этом нет оснований для того, чтобы выводить наши теории из научного поля. Функция исторических наук вообще состоит не столько в объяснении событий прошлого посредством апелляции к цепочке причин и следствий, сколько в реконструкции этого самого прошлого, построения его сценариев. Подобно тому, как география создает карту планеты, наши дисциплины пытаются нарисовать карту прошедших событий. И в этом смысле обе теории научны. Дело, однако, состоит в том, что картина, рисуемая одной из теорией, — креационизмом — совершенно абсурдна, и это еще будет обсуждаться во второй статье данной дилогии в главе “Абсурд в построениях креационистов”.

  1. КРЕАЦИОНИЗМ И ТЕОРИЯ ЭВОЛЮЦИИ: МЕТАФИЗИКА ИЛИ НАУКА?

Креационизм предлагает конкретный сценарий событий на Земле, а потому данная теория доступна для эмпирической проверки. При этом на мой взгляд креационизм этой проверки не выдерживает и является ложной теорией. В связи этим, можно долго и утомительно пытаться опровергнуть этот тезис, однако возможна также иная, более радикальная стратегия защиты креационизма — а именно объявить эту доктрину также, как и эволюционную биологию, метафизическими доктринами. Ну, а поскольку выбор теория в метафизике происходит по несколько иным законам, чем в науке, всегда можно “правильную” метафизику креационизма противопоставить “неправильной” метафизике теории эволюции, забыв о научных процедурах верификации и фальсификации.

При этом, однако, речь не идет о том, чтобы объявить креационизм и эволюционизм целиком метафизическими доктринами. Подход креационистов здесь несколько иной — признать наличие в “науках о происхождении” метафизического “ядра”, которое порождает набор проверяемых научных моделей.

Эту мысль в отечественной креационной публицистике попытался обосновать Сергей Головин в своей программной статье “Мировоззренческая обусловленность научного исследования”, опубликованной в первом выпуске альманаха “Сотворение” (М., 2002, с. 14). В этой статье есть совершенно верные мысли, например, то, что наука основывается на некоторых метафизических принципах, например, на вере в объективное существование мира и наличии в нем умопостигаемых законов природы, но “фишка” этой статьи в другом.

Головин начинает свою статью со слов французского математика Анри Пуанкаре, который заметил, что наука не сводится к сумме фактов, как здание не сводится к груде камней. Факты, как пишет Головин, это всего лишь камни, из которых можно соорудить различные конструкции. Одним в них видится великий замысел Архитектора, другим — бесконечная череда сменяющих друг друга иллюзий, третьим — удачное сочетание случайно сцепленных элементов. Дело здесь в очках, через которые мы смотрим на мир.

Этими очками является то, что Головин называет “мировоззрением”, или “религией”. При этом под “религией” он понимает любую систему принципов, принимаемых на веру, без доказательств.

Обе доктрины — эволюционизм и креационизм — не редко именуются креационистами именно религиями, а затем высказывается мысль о том, что каждая из этих религий имеет свою карманную науку, обслуживающую их интересы. Лидер креационной организации Ответы Бытия (Answers in Genesis) Кен Хэм по этому поводу высказался, в частности, так:

“Когда мы обсуждаем споры вокруг проблемы Сотворение/эволюция, мы говорим о вере, то есть о религии. Здесь имеет место не противостояние науки и религии, а конфликт между наукой одной религии и наукой другой религии” (Ham K. The relevance of creation //  Creation, 1983, vol. 6, № 2б, p. 18 // http://www.answersingenesis.org/creation/v6/i2/creation.asp).

Вопрос о том, является ли теория эволюции особой религией или нет, еще будет обсуждаться ниже. Пока я ограничусь лишь обсуждением того, являются ли “науки о происхождении” по своей природе метафизичными. В связи с этим обращу внимание на статью Йена Тэйлора “Наука двух мировоззрений”, которая размещена на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь) (https://www.scienceandapologetics.com/stati/488-nauka-dvuh-mirovozzreniy.html). Название этой статьи уже говорит само за себя — каждое мировоззрение, согласно нашему автору, опять же имеет свою собственную карманную науку.

Но можно ли считать эволюционную биологию в качестве теории, обслуживающей метафизику материализма, или она все же является научной концепцией, свободные от метафизики? Прежде, чем обсудить этот вопрос, я хотел бы привести еще несколько конкретных примеров того, как сами креационисты решают вопрос о присутствии метафизики в креационизме и в теории эволюции.

5.1.“Науки о происхождении” присутствие метафизики? Терри Мортенсон

Как уже говорилось выше, креационисты часто делят все дисциплины на “науки о происхождении” (origins sciences) и науки операциональные (operational sciences). Операциональные науки занимаются изучением того, как функционирует природа, “науки о происхождении” — тем, как эта природа могла появиться.

Такая классификация наук излагается, в частности, в текстах, вывешенных на сайте креационной организации Ответы Бытия (Answers of Genesis). Это очень известная структура, которая в рейтинге креационных организаций еще недавно шла под третьим номером — после Института Креационных Исследований (Institute for Creation Research) и Общества Кремационных Исследований (Society of Creation Research). В 2006 году от Ответов Бытия отделилось австралийское отделение, получившее название Международное Служение Творения (Creation Ministries International).

На сайте Ответов Бытия обозначенное выше разделение наук можно обнаружить, например, в статье Кена Хэма и Терри Мортенсона “Наука или Библия?” (Ham K., Mortenson T. Science or Bible? // www.answersingenesis.org/articles/am/v2/n3/science-or-the-bible). На сайте Международного Служения Творения такого же рода разделение присутствует в статье Джонатана Сарфати “Кто действительно проталкивает “плохую науку””? (Sarfati J. Who’s really pushing “bad science”?  //http://creation.com/whos-really-pushing-bad-science-rebuttal-to-lawrence-s-lerner).

Можно было бы подумать, что речь в данном случае идет просто о классификации наук. Однако ситуация сложнее — по мнению многих креационистов в “науках о происхождении”, в отличие от наук операциональных, исключительную роль играют метафизические установки. Так, в анонимной статье “Предубеждение и вера”, опубликованной в журнале Creation и висящей сейчас на сайте Международного Служения Творения, утверждается, что метафизически нейтральные “науки о происхождении” вообще не возможны (Bias and faith // Creation, 1993, vol. 15, № 4, pp. 50-51 // http://creation.com/bias-and-faith).

Но какие основания так думать? Разве мы, размышляя над структурой этого мира и следами прошлого, присутствующими в настоящем, вообще ничего не можем сказать объективно об этом самом прошлом? Креационисты из Международного Служения Творения, однако, полагают, что объективное познание прошлого в принципе невозможно. Один из сотрудников Международного Служения Творения, Джонатан Сарфати в книге “Несостоятельность теории эволюции” (Симферополь, 2001, с. 24) связывает это с самим предметом “наук о происхождении” — они имеют дело с “ненаблюдаемым и неповторимым прошлым”, что создает серьезные препятствия для построения объективных реконструкций событий. При этом креационисты полагают, что у них есть абсолютно надежный источник, описывающий эти самые события прошлого —это буквально понятая Книга Бытие.

Есть мнение, что в отличие от креационистов сторонники теории эволюции пытаются быть объективными и строить свой сценарий прошлого, основываясь на реальных научных фактах. Однако по мнению Джонатана Сарфати это тоже не так. Он полагает, что теория эволюции также не свободна от метафизических допущений и строится на основе философии натурализма, то есть материалистического взгляда на Вселенную и на ее историю.

Изучать прошлое в самом деле трудно, поскольку у нас отсутствует машина времени, и мы вынуждены реконструировать прошлое по его следам в настоящем. Но, повторюсь, разве мы на их основе не способны построить разумные реконструкции, скажем, опираясь на палеонтологические факты? Тем не менее многие креационисты полагают, что при построении прошлого мы неизбежно попадаем под власть метафизики.

В этом смысле выразительный пример — объемная статья Терри Мортенсона “Философия материализма и возраст Земли: Есть ли между ними связь?” Ее перевод размещен у нас на сайте Христианского Научно-Апологетического Центра (Симферополь)

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/410-filosofiya-materializma-i-vozrast-zemli-est-li-mezhdu-nimi-svyaz.html). Эта статья посвящена истории победы в геологии концпции “старой Земли”. Насколько я понял, данный текст написан по мотивам его диссертации на соискание ученой степени PhD (“доктор философии”, степень близкая к кандидату наук в нашей сетке понятий).

Автор пытается доказать то, что пересмотр библейской хронологии и победа концепции “старой Земли”, произошедший в конце XVIII и начале XIX века, был связан не с эволюцией научных представлений, а исключительно с распространением материалистических взглядов. Однако, как следует из текста самой статьи Мортенсона, два очень известных и активных сторонников концепции “старой Земли” — Уильям Баклэнд и Адам Седжвик — были креационистами. Более того, они были священниками-англиканам. При этом Седжвик после выхода книги Чарльза Дарвина активно оспаривал теорию эволюции. Но в таком случае, какое отношение к концепции “старой Земли” имеет материализм?

Влияние атеизма на взгляд Мортенсона можно ощутить в том факте, что среди геологов и палеонтологов, разделяющих представление о “старой Земле”, было немало деистов, то есть лиц признающих то, что Бог когда-то сотворил мир, а затем устранился от вмешательств в него. При этом Мортенсон произвольно зачисляет в разряд деистов некоторый очень известных сторонников “старой Земли”. Именно так он поступает, например, с французским палеонтологом и геологом Жоржем Кювье. Мортенсон утверждает, что он был лишь номинальным лютеранином, а на самом деле исповедовал деизм. Однако каких-либо доказательств этого Мортенсон не приводит.

Точно также Мортенсон поступает с очень известным английским геологом Чарльзом Лайелем. В связи с этим замечу, Лайель придерживался концепции “старой Земли”, но при этом он опять же разрабатывал свой вариант креационизма. Лайель вовсе не считал того, что Бог устранился от событий на Земле. Он, насколько я понимаю, постулировал неоднократные вмешательства Бога в биосферу.

А еще Мертенсон пытается приравнять деизм к атеизму, хотя это явно не тождественные вещи, хотя бы потому, что деизм все же признает существование Бога-Творца. “И деизм, и атеизм отрицали сверхъестественное в истории Земли, отличаясь друг от друга лишь философской “оправой””, — пишет Мортенсон. По его мнению, деизм — это лишь личина, за которой прятались атеисты. Мортенсон полагает, что в геологии существовал целый заговор деистов-атеистов против теории “молодой Земли”, основанной на буквально понятой Книге Бытие.

Но если вспомнить о Жорже Кювье, то не совсем понятно то, как его оценка возраста Земли могла быть вдохновлена его якобы деистическими убеждениями? Ведь он при этом явно опирался на некие научные расчеты. И то же самое стоит сказать о многих других геологах, разрабатывавших представление “старой Земли”, вне зависимости от того, были ли они деистами или обычными христианами. Дело, однако, в том, что любое отклонение от буквально понятой Книги Бытия Мортенсон уже считает материализмом. Он, в частности, пишет:

“Деистические теории катастроф Уильяма Смита и Жоржа Кювье также можно считать материалистическими, поскольку и они игнорировали Священное Писание и рассматривали сугубо естественные причины образования геологической колонны (хотя и говорили о сверхъестественном происхождении живых организмов)”.

Но в этом высказывании Мортнсона присутствует очевидное противоречие. С одной стороны он приписывает этим двум авторам материализм, а с другой признает, что они “говорили о сверхъестественном происхождении живых организмов”.

На самом деле эволюция идей в геологии и палеонтологии объясняется чисто научными причинами. Идея “молодой Земли” была отвергнута и сменилась моделью  “строй Земли” по чисто научным причинам. И об этом говорит, в частности, обилие христиан среди ее адептов. Добавлю к этому еще и то, что идея одного Творения и одной катастрофы — Всемирного Потопа — сменилась теорией многих гигантских катастроф с одним Творением (Жорж Кювье), но потом новые факты заставили заменить ее на идею глобальных катастроф и множественности творений (Альсид д’Орбиньи, Адам Сэджвик, Уильям Баклэнд, Луи Агассиц).

В заключение я хотел обратить внимание также на саму концепцию отношений между наукой и метафизикой, присутствующую в тексте Мортенсона. Он, очевидно, полагает, что общие принципы “наук о происхождении” метафизичны. При этом они являются установкой, которая дает возможность создавать вполне проверяемые научные модели. А еще отношения между метафизикой и наукой в “науках о происхождении” можно представить в виде матрешки, где внутренность составляют некие метафизические принципы, на основе которых строится периферия — вспомогательные, конкретные модели, имеющие научный характер. Насколько состоятельно такое соображение  еще будет обсуждаться ниже, а сейчас я хотел бы привести еще пару примеров использования такой схемы.

5.2. Метафизика в “науках о происхождении”: Дуэйн Гиш

Представление о том, что в своей основе “науки о происхождении” являются метафизикой, разделяется не только Ответами Бытия и Международным Служением Творения. Оно вообще широко распространено в сообществе креационистов. В этом смысле еще один примером могут служить соображения известного диспутанта, биохимика-креациониста Дуэйна Гиша.

В связи с этим замечу — первая глава его книги “Эволюция? Окаменелости говорят: нет!” (Evolution? Fossils Say No!, 1980) имеет характерное название —  “Эволюция — философия, а не наука”. Тезис о принадлежности теории эволюции к метафизике Гиш защищает также в переведенной у нас книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 45). В ней Гиш утверждает, что периферийные, вспомогательные концепции теории эволюции и креационизма могут быть проверены – подтверждены или опровергнуты, но основа обеих теорий не фальсифицируема и метафизична. По мнению Гиша обе теории в своих предельных проявлениях занимаются вопросом о том, как возникла Вселенная и жизнь, и этот вопрос вообще непосилен для эмпирической науки.

Гиш рассуждает примерно так — допустим, что будет научно обосновано то, что Земле гораздо больше, чем несколько тысяч лет, но это не будет опровержением креационизма  — даже сегодня в креационизме существует заметная фракция лиц, исходящих из того, что Вселенная существует миллионы лет. Доказательство изменяемости видов также не станет опровержением креационизма — сегодня креационисты сами признают, что виды изменчивы в пределах созданных Богом “родов”-“бараминов”. Все это означает, что креационизм способен перестраивать периферию и при этом защищать от опровержения основную концепцию, а именно тезис о Сотворении Вселенной и жизни Богом.

Теория эволюции по мнению Гиша тоже способна эффективно защищать свое “твердое ядро” от критики при помощи оправдывающих гипотез, и эта неуязвимость означает, что в данном случае мы тоже имеем дело именно с метафизикой. По этому поводу Гиш сообщает буквально следующее:

“И креационизм, и эволюционизм содержат в себе немалую долю метафизики. Таким образом, они являются, по словам Поппера, метафизическими исследовательскими программами. Строго говоря, ни креационизм, ни эволюционизм не научны”.

В следующем предложении Гиш, однако, оговаривается:

“Это не значит, что они не обладают никакими научными чертами или что их нельзя обсуждать как научные и подтверждать научными свидетельствами” (Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критиками. СПб., 1995, с. 42).

При этом, однако, возникает вопрос — если наши теории метафизичны, то как их можно подтвердить научными свидетельствами? Гиш полагает, что “твердые ядра” наших теорий — креационизма и эволюционизма — являются в терминах Карла Поппера “метафизическими исследовательскими программами”, то есть идеями, которые, несмотря на свою метафизичность, способны направлять научный поиск и помогать строить вполне научные, эмпирически проверяемые модели. “Науки о происхождении”, таким образом, согласно Гишу устроены иерархически, вернее так — они построены от общего к частному, и их опять же можно уподобить матрешке.

5.3. Креационизм и теория эволюции – две метафизические платформы? Константин Виолован

Взгляд на креационизм и эволюционизм как на многоэтажные доктрины, где вершины занимает метафизика, развивает также отечественный биохимии-креационист, кандидат биологических наук Константин Виолован (псевдоним). Эту идею он изложил в целом ряде постов на различных форумах в Интернете. Я же воспользуюсь здесь лишь его высказываниями на форуме отца Андрея Кураева в теме “О научности “научного креационизма””, созданной в разделе “Наука и религия” в феврале 2008 года человеком с ником  Бертран.

Спор там шел в числе прочего вокруг вопроса о присутствии метафизики в креационизме и теории эволюции. Бертран утверждал, что теория эволюции строится исключительно на основе фактов — “наука не имеет метафизических предпосылок, поскольку является лишь систематизацией наблюдаемой реальности”. Приведу в связи с этим еще одно высказывание Бертрана:

“…Эволюционизм не имеет метафизических предпосылок, поскольку единственное, что он допускает, так это возможность глобального развития (эволюционирования) экосистем. Только и всего. Это не метафизика, это гипотеза”.

В самом деле, концепцию эволюционного усложнения видов и экосистем можно считать истинной или ложной, но вовсе не метафизичной. Виолован, однако, полагает, что метафизика в “науках о происхождении” просто неизбежна. В связи с этим он пишет следующее:

“Религия изучает вещи, которые не изучишь циркулем и секундомером. Но и в науке чем дальше от “среднего мира”—  микро- и макро-мирам, тем менее циркуль и секундомер пригодны, и тем больше абстракции и умозрительные модели, едва-едва соприкасающиеся с наблюдаемой реальностью. В исторических дисциплинах (будь то история общества или история биосистем) циркуль также отходит на второй план, и модель трудно, если не невозможно воспроизвести не только вживую, но и даже на компьютере”.

Из трудностей познания прошлого по мнению Виолована вытекает прямое присутствие метафизических идей в “науках о происхождении”. Обе концепции — креационизм и эволюционизм — Виолован называет “метафизическими платформами”, которые находятся вне науки, но на которых строятся некие вспомогательные, научные модели, доступные верификации и фальсификации. Для этих “платформ” он использует также термин — “исследовательские программы”, очевидно, почерпнутый им у Карла Поппера. В связи с этим обращу внимание на то, что при обсуждении темы “Критерии научности. Научность эволюционизма и ID”, созданной Виолованом в декабре 2005 года на форуме сайта Апостола Андрея Первозванного Виолован делает прямую ссылку на главу из книги-автобиографии Поппера “Неоконченный поиск” (1974) под названием “Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа” (http://www.cirota.ru/forum/view.php?subj=50634). Русский перевод этой главы можно без труда найти в Рунете, а соображения Поппера будут анализироваться мною в следующем параграфе.

Под “метафизической исследовательской программой” Поппер понимал метафизическую идею, которая оказывается плодотворной в научной деятельности и позволяет выдвигать вполне научные проверяемые модели. Что же касается Виолована, то он в теме “О научности “научного креационизма””,  созданной на форуме отца Андрея Кураева  феврале 2008 года Бертраном, относительно метафизичности наших теорий поясняет:

“Ни креационизм, ни эволюционизм нельзя фальсифицировать. У обоих платформ есть дыры в объяснении фактов — и обе продолжают жить и здравствовать” (http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=120545.0).

Обе “платформы” согласно Виоловану принадлежат метафизике. При этом они являются “исследовательскими программами”, поскольку направляют ход научной работы. Так, креационист будет в геноме в первую очередь искать целесообразно устроенные программы, а эволюционист — “эволюционный мусор”. Сами же “метафизические исследовательские программы”— креационизм или эволюционизм — согласно Виоловану представляет собой пункты иерархии:

1 теизм – 2 креационизм – 3 ID – 4 критерии искусственности Дембски

1 атеизм – 2 глобальный эволюционизм – 3 дарвинизм – 4 популяционная генетика.

При этом под ID здесь подразумевается теория Разумного Замысла (Intelligent Design theory).

В этой схеме присутствуют, однако, некоторые неувязки, скажем, эволюционизм — это далеко не всегда инспирирован атеизмом, поскольку существует также такое явление как эволюционизм теистический.

5.4. Карл Поппер: Неодарвинизм метафизическая исследовательская программа?

Пытаясь доказать то, что теория эволюции является метафизикой, а не наукой креационисты часто ссылаются на философа науки Карла Поппера, который одно время считал неодарвинизм именно метафизической доктриной. Однако стоит оговориться, что согласно Попперу, дарвинизм является не просто метафизикой, а “метафизической исследовательской программой”, то есть становится основой для выдвижения научных гипотез. Дело в том, что метафизика и наука не разделены китайской стеной. Это в особой степени касается вопросов о происхождении Вселенной, жизни и человека. Так, теизм через креационизм способствует выдвижению гипотезы о стабильности видов, а философский натурализм — гипотезы об эволюции видов от простых к сложным формам.

Стоит однако заметить, что Поппер менял свое отношение к теории эволюции. В ранних работах и лекциях — до начала 60-х годов — Поппер иногда высказывал уничижительные суждения в адрес эволюционизма как философского принципа. В книге “Открытое общество и его враги” (“Open Society and Its Enemies”, 1945) Поппер, в частности, иронизировал по поводу попыток приложить к обществу принципы теории эволюции. Но речь в данном случае шла все же не о самой теории эволюции, а об ее некорректных использованиях вроде социал-дарвинизма. К собственно теории эволюции трудно приложить также следующее высказывание Поппера из работы “Нищета историцизма” (“Poverty of Historicism”, 1944-1945). Он сообщил там, что эволюционизм это:

“…Философия, которая стала влиятельной во многом благодаря скандальному столкновению блестящей научной гипотезы об истории земных животных и растений и древней метафизической теории, оказавшейся частью господствующей религии” (Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993, с. 122).

Замечу также, что критика Поппера в данном случае относится скорее к философским построениям, которые он иронично называл в цитируемой выше работе “Великими Системами Эволюционной Философии”. Он особо упоминает, в связи с этим, философа Анри Бергсона, автора очень известной когда-то книги “Творческая эволюция” и Альфреда Уайтхеда, одного из создателей “теологии процесса”. Поппер оценивал их эволюционно-философские построения весьма скептично. Но это были все же философские системы, что же касается собственно дарвинизма, то Поппер даже в “Нищете историцизма” не был настроен к этой теории враждебно. Более того, как следует из приведенной выше цитаты, эта концепция оценивалась им как “блестящая научная гипотеза”. Добавлю к этому еще и то, что в той же “Нищете историцизма” Поппер назвал дарвинизм также “наиболее удачным объяснением существующих фактов” (Там же, с. 122).

Этот текст, однако, не обнаруживает пристального интереса философа к теории эволюции как таковой. Однако в 60-х годах в отношении Поппера к этой теории произошел поворот. Точкой отсчета в этом смысле является его лекция “Эволюция и древо знания”, посвященная Герберту Спенсеру и прочитанная Поппером в 1961 году в Оксфорде и вошедшая затем в качестве отдельной главы в его книгу “Объективное знание. Эволюционный подход” (“Objective Knowledge. An Evolution Approach”, 1972). Особый интерес Поппера к теории эволюции проявился также в лекции “Об облаках и часах: Подход к проблеме рациональности и человеческой свободы”, посвященной Артуру Комптону и прочитанной в Вашингтоне в 1965 году. Эта лекция затем также вошла в указанную выше книгу.

Тем не менее, именно в этот период своего творчества Поппер высказал ряд явно нелицеприятных суждений по поводу статуса теории естественного отбора и неодарвинизма как такового. В этом смысле наиболее известным стало одно место из интеллектуальной автобиографии Поппера “Неоконченный поиск” (“Unfinished Quest. An Intellectual Autobiography”, 1974). Сама книга выдержала несколько изданий, а ее глава “Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа” была опубликована также в программном сборнике “Но наука ли это?” (“But is it science?”, 1988), изданном философом науки Майклом Рьюзом и посвященном вопросу о научности/ненаучности креационизма и теории эволюции. У нас эта глава была отдельно опубликована в журнале “Вопросы философии” (1995, № 12). Данную главу из книги Поппера можно сегодня найти также во многих местах Рунета. В ней Поппер высказался, в частности, так:

“Я пришел к заключению, что дарвинизм — это не проверяемая научная теория, а метафизическая исследовательская программа —возможный концептуальный каркас для проверяемых научных теорий” (Поппер К. Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа // Вопросы философии, 1995, № 12, с. 42).

Приведенное выше высказывание Поппера из автобиографии “Неоконченный поиск”, наделяющее дарвинизм статусом метафизической программы, по понятным причинам оказалось особо любимым креационистами. Я обнаружил его во множестве мест зарубежного креационного Интернета, а также в книгах креационистов. Пример — книга Дуэйна Гиша “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 25).

У нас высказывание Поппера из книги Гиша некритично переписал также отец Константин Буфеев. Он использовал его в книге “Православное вероучение и теория эволюции” (М., 2003, с. 21) и опять же для демонстрации того, что неодарвинизм — это не научная теория, а метафизическая конструкция. Еще одним примером использования работы Поппера является тема “Критерии научности. Научность эволюционизма и ID”, созданная биохимиком-креационистом Константином Виолованом в декабре 2005 года на форуме сайта Апостола Андрей Первозванного (http://www.cirota.ru/forum/view.php?subj=50634).

Обращу, однако, внимание на одну деталь — креационисты почти всегда приводят цитату Поппера в усеченном виде, без текста, который ее окружает. В связи с этим замечу, что после приведенного выше высказывания Поппер пишет о дарвинизме буквально следующее: “И все же эта теория бесценна”. Кроме того, он сообщает:

“Дарвиновская теория приспособленности была первой нетеистической, убедительной теорией; а теизм был хуже, чем простое признание несостоятельности в решении проблемы, так как он создавал впечатление, что предлагает окончательное решение… Дарвинизм — не научная, а метафизическая теория. Но и в качестве метафизической исследовательской программы эта теория весьма ценна для науки, особенно если мы сможем допустить, что она может быть подвергнута критике и улучшена” (Поппер К. Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа // Вопросы философии, 1995, № 12, с. 42).

В чем же тогда состояли претензии Поппера к неодарвинизму? Она заключалась в том, что эту теорию проблематично как-либо проверить. Причиной является предсказательная немощь дарвинизма. Данная тема уже обсуждалась нами выше в главе, посвященной критерию верифицируемости, тем не менее я кое-что повторю.

Теория эволюции могла бы предсказывать эволюционные события, если бы формулировала некие внятные законы эволюции. Однако в этой теории такие законы отсутствуют. Некоторые палеонтологи, тем не менее, пытаются сформулировать некие законы эволюции, однако они сомнительны и знают великое множество исключений. В этом смысле они радикально отличаются от законов физики. В “Нищете историцизма” (1944-1945) Поппер сомневается в самой возможности обнаружения законов эволюции видов и общества. По его мнению, поиск таких законов “не вмещается в рамки научного метода”, поскольку здесь все слишком сильно зависит от случая — стечения множества обстоятельств и уникальности процесса эволюции (Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993, с. 122).

В “Неоконченном поиске” (1974) Поппер пишет — можно было бы подумать, что по причине ветвления эволюционного древа дарвинизм предсказывает “разнообразие жизни”. Но если на Марсе будет найдена система, состоящая всего из трех видов бактерий, разве это стало бы опровержением дарвинизма? (Поппер К. Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа // Вопросы философии, 1995, № 12, с. 42)

Тезис Поппера, таким образом, состоит в том, что дарвинизм как теория сталкивается с затруднениями при проверке. Она не дает внятных предсказаний, которые можно было бы объективно проверить, и потому является метафизикой, а не наукой.

Из неодарвинизма как из теории в самом деле проблематично извлечь какие-либо предсказания, но это не означает того, что данную теорию вообще никак невозможно проверить. Как утверждал сам Поппер в работе “Нищета историцизма” (1944-1945) науки можно разбить на теоретические, открывающие законы функционирования природы, и исторические, занятые построением сценариев прошлого. В связи с этим замечу — теория эволюции является исторической дисциплиной, занимающейся реконструкцией эволюции видов. При этом она опирается, в частности, на палеонтологические факты. Эта теория не может быть подтверждена посредством проверки предсказаний, однако она может быть косвенным образом верифицирована, а потому все же является научной теорией, а не метафизикой.

Хотел бы также обратить внимание на то, что Поппер называл дарвинизм хотя и метафизической, но все же исследовательской программой. Поппер полагал, что дарвинизм, будучи метафизической теорией, все же может стать стимулом для научных исследований и выдвижения вполне научных гипотез. Выше уже обсуждался вопрос о предсказательной немощи концепции естественного отбора, и все же иногда эта теория позволяет предсказывать как минимум микроэволюционные события. Например, если приспособленность определить не как выживаемость вообще, а как устойчивость бактерий к пенициллину, можно выдвинуть вполне проверяемую и опровержимую гипотезу о появлении в ходе естественного отбора устойчивых к антибиотикам штаммов бактерий.

Но если дарвинизм является научно плодотворной теорией, есть ли тогда смысл считать ее метафизикой? Метафизические идеи могут влиять на научные исследования, но в случае с теорией эволюции едва ли есть смысл выносить их за пределы науки. В самом деле, тезис о том, что эволюция протекала путем отбора случайных мутаций — это никакая не метафизика. На мой взгляд, это нормальная научная теория, которая описывает, как минимум, микроэволюционные события.

Добавлю к этому еще одно суждение Поппера из главы “Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа”, явно намекающее на то, что его оценка дарвинизма как метафизики сомнительна. Он считает теорию естественного отбора метафизической, но при этом уверяет, что она “основательно прояснила весьма конкретные и совершенно практические вопросы” (Там же, с. 43), скажем, появление устойчивости бактерий к пенициллину. Но может ли метафизическая теория, например, теория идей Платона или система Георга Гегеля, давать внятные объяснения научным фактам? Но в таком случае, опять же, какие есть основания называть дарвинизм метафизикой?

Хотел бы обратить внимание также еще на одну деталь из обсуждаемой нами главы книги “Неоконченный поиск”. Начинает ее Поппер со следующего пассажа:

“Я всегда проявлял особенный интерес к теории эволюции и готов охотно принять эволюцию как факт. Я был зачарован Дарвином, как и дарвинизмом, хотя философы-эволюционисты кое кое в чем произвели на меня неблагоприятное впечатление” (Там же, с. 42).

Но если эволюция – это факт, опять же какой смысл причислять дарвинизм к метафизике? Может быть, сама по себе идея эволюции научна, а теория естественного отбора, на которой держится дарвинизм, не проверяема и метафизична? Но и это будет не верным — дарвинизм как теория хорошо описывает микроэволюционные изменения. Наличие/отсутствие естественного отбора можно зарегистрировать в эксперименте. Для этого достаточно обнаружить значимые различия между погибшими и выжившими организмами. Сделать это не трудно, трудно сделать другое, а именно обосновать то, что макроэволюция тоже протекала посредством естественного отбора случайных мутаций.

Замечу также, что причисляя дарвинизм к метафизике, Поппер вообще исходил из своеобразного понимания того, что такое метафизика. Под метафизикой он понимал любое суждение, которое не может быть фальсифицировано. Однако такое понимание метафизики достаточно спорно. По этому поводу рассмотрим следующую ситуацию — допустим, что у нас нет возможности послать космический аппарат и сфотографировать обратную сторону Луны. В таком случае можно ли считать утверждение “на обратной стороне Луны есть горы” метафизическим? Думается, нет. Назовите такое суждение “спекулятивной наукой” , но при чем тут метафизика?

Биологи, думаю, прохладно отнесутся к тезису Поппера о том, что неодарвинизм является не наукой, а метафизикой. В связи с этим замечу, что понимание Поппером теории Дарвина вообще было, мягко говоря, своеобразным. Так, в последней крупной работе Поппера, в книге “Знание и проблема тела и духа” (“Knowledge and the Body-Mind Problem. In Defense of Integration”, 1994) философ приводит список своих расхождений с Дарвином из шести пунктов (Садовский В.Н. Эволюционная эпистемология Карла Поппера на рубеже XX и XXI столетий // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с. 22). Однако биолог, читавший книгу Дарвина, на самом деле никаких особых расхождений между Поппером и Дарвином в этом списке не усмотрит. Я сообщаю это лишь для того, чтобы подчеркнуть — Поппер был философом, а не биологом. Его понимание дарвинизма было своеобразным, а потому не стоит делать из его высказываний нерушимую истину.

Следует также подчеркнуть одну существенную вещь — цитируя Поппера, креационисты обычно предпочитают умалчивать также об изменении отношения Поппера к дарвинизму. Между тем Поппер в своих “грехах” покаялся и в конечном счете признал, что дарвинизм — это не метафизика, а вполне научная теория.

В связи с этим есть смысл остановиться на его лекции в честь Чарльза Дарвина “Естественный отбор и возникновение разума”, прочитанной в Кембридже в 1977 году и опубликованной затем в журнале Dialectica (1978, vol. 32, № 3-4, p. 339). У нас эта лекция была опубликована в сборнике “Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики” (М., 2000). В этой статье Поппер высказался о Дарвине весьма почтительно:

“Дарвин не только величайший из биологов — недаром его часто уподобляли Ньютону, он еще и достоин всяческого восхищения, почтенный и поистине чудесный человек” (Поппер К. Естественный отбор и возникновение разума // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с. 76).

По поводу же самого дарвинизма Поппер сообщил: “Это чрезвычайно внушительная и мощная теория” (Там же, с. 79), а относительно своих прежних претензий на счет непроверяемости дарвинизма Поппер написал следующее:

“…Я теперь придерживаюсь иного мнения о проверяемости и логическом статусе теории естественного отбора, и я рад возможности заявить о своем отречении от прежних взглядов. Надеюсь, мое отречение внесет какой-то вклад в понимание статуса естественного отбора” (Там же, с. 80).

Поппер, тем не менее, при этом признал, что концепцию естественного отбора в самом деле трудно проверить:

“И все-таки по-настоящему строгую проверку теории естественного отбора трудно осуществить, гораздо труднее, чем проверку сравнимых с нею в других отношениях теорий в физике и химии” (Там же, с. 79).

Но трудно — это еще не означает невозможно, и в конечном счете Поппер приходит к выводу, что отбор может быть зарегистрирован. Достаточно обнаружить значимые различия между выжившими и погибшими особями и факт отбора будет налицо. Таким образом, концепция естественного отбора вполне проверяема — она может быть подтверждена или опровергнута, и нет никаких оснований причислять ее к метафизике.

Один из примеров естественного отбора, на который сослался Поппер — это индустриальный меланизм у бабочек. Имеется в виду следующее — в условиях промышленного загрязнения у бабочек преимущество в выживании получают особи с темной окраской. Ничего не мешает нам зарегистрировать промышленный меланизм, привыкание бактерий к пенициллину, привыкание насекомых к дусту и еще множество вещей. И разве все это не является научным свидетельством в пользу того, что естественный отбор имеет место по крайней мере в микроэволюционных процессах?

Стоит также заметить, что Поппер весьма неприязненно отозвался о предшествующей теории Дарвина концепции Творения. Как уже замечалось выше, согласно Попперу, теизм при объяснении происхождения видов был гораздо хуже теории Дарвина, поскольку последняя теория может быть усовершенствована, а теизм претендует на окончательное объяснение проблемы. В рассматриваемой нами статье Поппер повторяет претензии к додарвиновскому креационизму на примере книги Уильяма Пейли “Естественная теология” (“The Natural Theology”, 1802), которая произвела когда-то сильное впечатление на молодого Дарвина. Поппер оценил этот текст как “не имеющий какого-либо научного статуса” (Там же, с. 76).

Кроме того, проанализированный выше текст не единственный, в котором Поппер признает ошибочность своих прежних взглядов. В этом смысле еще один известный пример “покаяния” Поппера — это его известное письмо в британский журнал “New Scientist” (1980, vol. 87, p. 611), которое эволюционисты также оценили в качестве ревизии отношения Поппера к проблеме статуса неодарвинизма. С такой оценкой пытается сражаться биохимик-креационист Дуэйн Гиш в книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 25). Он утверждает, что изменилась только оценка Поппером статуса концепции естественного отбора, а не дарвинизма как такого. Однако концепция естественного отбора как раз и составляет суть неодарвинизма, что же касается письма в журнал “New Scientist”, его можно найти в Интернете.

Само письмо является ответом на статью Беверли Халстед “Поппер: хорошая философия и плохая наука?”, опубликованную в “New Scientist” в том же году. Статья Халстед содержала в числе прочего личную критику Поппера, но философ предпочел не не отвечать на нее и рассмотрел вопрос по существу. Сама Халстед считала теорию эволюцию научной, и Поппер в своем письме вполне присоединился к ее мнению, поскольку исторические науки на его взгляд могут быть проверены фактами и потому вмещаются в область эмпирических наук.

Итак, взгляды Поппера на научность/метафизичность дарвинизма со временем изменились. Он приходит к выводу о том, что само наличие отбора может быть подтверждено или опровергнуто, а потому нет никаких оснований считать концепцию естественного отбора ненаучной и причислять ее к метафизике. Тем не менее, многие до сих пор полагают, что Поппер оценивал дарвинизм в качестве метафизики. Может быть, это связано с тем, что “покаяние” Поппера занимает лишь несколько страниц текста, а соответствующая глава в книге “Неоконченный поиск” (1974) объемна. Однако в случае креационистов причина, думаю, в другом, а именно в том, что имя Поппера широко известно и креационистам просто выгодно использовать его цитату.

5.5. Обсуждение

Итак, креационисты полагают, что в “науках о происхождении” неизбежно присутствует метафизика — она является матрицей, на которой создаются конкретные, научные концепции. Именно в качестве метафизики креационисты рассматривают “твердые ядра” наших теорий.

В связи с этим здесь имеет смысл привлечь к обсуждению вопроса концепцию научно-исследовательских программ Имре Лакатоса. Напомню, что под научно-исследовательскими программами Лакатос понимал некие традиции исследования. Основу научно-исследовательской программы образует так называемое “твердое ядро”, составленное общими теоретическими принципами. “Твердое ядро” научно-исследовательских программ защищается от опровержения при помощи “негативной эвристики” — запретов на опровержение и “защитного пояса” вспомогательных гипотез ad hoc, ad hocи.

Здесь возможна попытка оценить “твердое ядро” наших научно-исследовательских программ — креационизма и эволюционизма — именно в качестве метафизики. Но можно ли на самом деле усмотреть в наших теориях именно метафизику? Что касается самого Лакатоса, то он не останавливался подробно на этом вопросе. Более того, Лакатос вообще демонстрировал пренебрежение к нему. Он, в частности, писал следующее:

“Я иду гораздо дальше в стирании различий между “наукой” и “метафизикой”, в смысле, который придан этим терминам Поппером, я даже воздерживаюсь от употребления термина “метафизика”” (Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М., 2001, с. 380).

Однако на мой взгляд нет смысла упразднять различия между наукой и метафизикой. Ведь можно ощутить явно различия, скажем, между квантовой механикой и учением Георга Гегеля о развитии Абсолютной Идеи. Мне также кажется, что “твердые ядра” научно-исследовательских программ не стоит относить к метафизике. Они на самом деле принадлежат к науке. И не случайно то, что сам Лакатос использовал термин “научно-исследовательская программа”, а не “метафизическая исследовательская программа”.

Возьмем для примера атомистическую научно-исследовательскую программу, эволюционировавшую от античных представлений об атомах до современных концепций. Можно ли ее “твердое ядро” — само представление о существовании атомов — элементарных частиц материи — считать метафизикой? И можно ли считать метафизикой, скажем, три закона механики и закон всемирного тяготения Ньютона, составляющие “твердое ядро” ньютонианской научно-исследовательской программы?

Добавлю ко всему этому еще один аргумент. Постоянным поводом для тезиса о метафизичности “твердого ядра” теории эволюции является то, что оно спасается от опровержения при помощи вспомогательных гипотез ad hocи игнорирования контрпримеров. Но это обычная научная практика. Любая теория, которая хочет выжить прибегает к такому сопротивлению опровержению. При этом факты, которые претендуют на опровержение теории все же можно набрать. Что же касается действительно метафизических теорий, скажем, системы Гегеля, то им факты, претендующие на опровержение, в принципе не могут быть предъявлены.

Константин Виолован, однако, утверждает, что в вопросах о происхождении Вселенной, жизни и видов мы все более и более удаляемся от эмпирических фактов, а потому здесь трудно на их основе осуществить выбор между теориями, следовательно, основы “наук о происхождении” метафизичны. Их невозможно подвергнуть процедуре опровержения — фальсификации.

В связи с этим замечу, что верификации и фальсификации наших теорий все же возможна. При этом стоит только иметь в виду, что конкуренция между научно-исследовательскими программами почти всегда драматична и может затянуться надолго. В свое время Николай Орем, ученик Жана Буридана, теолог и физик XIV века, обсуждая вопрос о суточном движении Земли, проанализировав все известные ему аргументы за и против — теологические и научные — пришел к выводу о том, что опровержение какой-либо из двух теорий, вращается Земля или вращается небо, в принципе невозможно (Меркулов И.П. Эпистемология. М., 2003, с. 356).

Долгое время казалось невозможным решить также то, какая система верна — Коперника или Птолемея. И если бы Виолован жил в те времена, он, возможно, оценил бы теории Птолемея и Коперника как “метафизические платформы”. Но оказалось, что выбор между этими двумя теориями возможен, а сами теории находятся в поле науки.

Если же теперь вернуться к эволюционизму и креационизму, то здесь на самом деле существуют некие тесты, которые позволяют пролить реальный свет на вопрос об истинности/ложности наших научно-исследовательских программ. Более того, это признает даже Дуэйн Гиш. Он считает, что “твердые ядра” наших теорий метафизичны. Тем не менее он сообщает, что, несмотря на метафизичность наших теорий, выбор между ними можно сделать путем обращения к палеонтологическим фактам. В книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 44) Гиш по этому поводу сообщает следующее:

“Не трудно заметить, что, независимо от того, являются ли креационизм и эволюционизм метафизическими понятиями, соответствуют ли они критериям научной теории, тавтологична ли теория эволюции или нет, результаты раскопок позволяют нам сделать выбор между схемами творения и эволюции”.

То же самое Гиш пишет в своей статье “Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства” — “хроника окаменелостей является таким источником научной информации, который может дать только один вывод” (Гиш Д. Сотворение мира, эволюция и исторические свидетельства // https://www.scienceandapologetics.com/stati/389-sotvorenie-mira-evolyuciya-i-istoricheskie-svidetelstva.html). Но если палеонтологические факты могут служить таким тестом, какой вообще смысл перемещать их в туманную сферу метафизики? А то, что наши теории сопротивляются опровержению при помощи создания вспомогательных гипотез ad hoc и игнорирования контрпримеров, то это, повторюсь, обычная манера поведения научных теорий.

Креационисты не редко полагают, что сами метафизические принципы задают способ интерпретации палеонтологических фактов. Так, Константин Виолован при обсуждении темы “О научности “научного креационизма””, созданной Бертраном в феврале 2008 года в разделе “Наука и религии” форума отца Андрея Кураева утверждал по поводу аномального расположения окаменелостей следующее: “…Нахождение будет опровергнуто, как артефакт, или инкорпорировано в эво-мифологию со смещением временных рамок” (http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=120545.0).

На самом деле факты атипичного расположение слоев вполне ожидаемы, поскольку существует размыв и переотложение слоев, а также роющая деятельность животных. Дело, однако, в том, что атипичное расположение слоев встречается на порядок реже расположения типичного, а потому палеонтологические факты невозможно истолковать равноубедительно в пределах креационной и эволюционной модели. Палеонтологические факты могут служить тестом при выборе наших теорий, и выбор при этом, как уже говорилось выше, склоняется не в пользу креационизма.

И все же Сергей Головин был прав, когда в статье “Мировоззренческая обусловленность научного исследования” заметил, что мировоззрение, философские “очки”, которыми мы смотрим на мир, может определять направление научного поиска и выбор определенных теории из числа существующих. Тем не менее задача ученого состоит в том, чтобы быть насколько это возможно беспристрастным и свободным от влияний со стороны метафизики. В связи с этим обращу внимание на слова Альберта Эйнштейна, который в своих “Автобиографических записках” писал о своем “стремлении освободиться от цепей зыбко случайно-личного в понимании мира” (Холтон Дж. Что такое антинаука // Вопросы философии, 1992, № 2, с. 57).

Хотя мировоззрение, то есть метафизика влияет на результаты научного исследования, нельзя возводить такого рода влияние в методологическую норму науки. Следует все же иногда задаваться не вопросом о том, что по тому или иному вопросу говорит та или иная религия или метафизическое мировоззрение, а думать о том, как все обстоит на самом деле. Наука не должна превращаться в служанку теологии или метафизики. Она не должна быть марионеткой в борьбе конкурирующих идеологий.

Хотел бы также обратить внимание на одну деталь в статье Головина — с одной стороны им утверждается, что результаты научного исследования формируются мировоззренческими принципами, а с другой — то, что наука в последние десятилетия получила некое объективное знание, явно говорящее об истинности христианских догматов. Это в первую очередь касается космологии, которая пришла к выводу о том, что у Вселенной было начало. Однако космология — это не единственная в этом смысле дисциплина. Еще одна пример — молекулярная биология. Головин по этому поводу упоминает концепцию “неупрощаемой сложности” биохимика-креациониста Майкла Бихи, который утверждал, что некоторые биохимические системы обнаруживают “неупрощаемую сложность”. Так, “моторчик”, обеспечивающий движение жгутика у бактерий, не мог возникнуть путем постепенного усложнение методом отбора случайных поломок. Он должен быть создан сразу в результате творческого акта.

В целом, говоря о подобных вещах в науке, Головин вспоминает притчу о блудном сыне, имея в виду то, что наука возвращается в лоно христианского мышления, в контексте которого она возникла. И в этом проявляется явный двойной стандарт. Когда наука говорит нечто в пользу христианского теизма, это рассматривается Головиным как объективный научный аргумент, когда же наука получает данные, противоречащие буквально понятой Книге Бытие, например, свидетельствует о том, что Земле миллионы лет, тут немедленно вспоминается, что научные концепции фабрикуются мировоззрением.

Особенностью вопросов о происхождении Вселенной и жизни является тесная связь метафизики и науки. Это связно с тем, что метафизика в лице религии рискует выдвинуть свою версию возникновения Вселенной, жизни и человека и здесь возможно отторжение или синергия с научными теориями.

Суждение “все сущее создано Богом” — это метафизика. Однако “твердое ядро” креационизма составляет более узкое суждение, которое можно извлечь из теизма,— “биологические виды созданы творческим актом Бога несколько тысяч лет назад”. И это суждение чисто теоретически может быть фальсифицировано. В частности, если обнаружится множество переходных форм между видами, это будет эффективным опровержением “твердого ядра” креационизма. Это означает, что в “эмпирическом тесте” критерия фальсифицируемости креационизм является научной теорий.

Сами наши “теории происхождения” вполне научны, однако выбор их все же может зависеть от мировоззрения. При этом метафизические суждения, с одной стороны, могут быть основой для выдвижения конкретных научных концепций. С другой стороны, метафизические суждения могут опираться на соответствующие научные теории. Так, материализм — метафизическое утверждение о том, что “все сущее является результатом натуралистических процессов”, опирается на неодарвинизм.

Итак, отношения между метафизикой и наукой можно свести к четырем связным друг с другом пунктам: 1) метафизика может способствовать выдвижению научных концепций , 2) метафизика может направлять научное исследование, 3) метафизика может способствовать выбору той или иной научной теории, 4) метафизика может опираться на те или иные научные теории.

Из теизма можно извлечь креационизм. С другой стороны, теорию эволюции можно извлечь из философии натурализма — материалистического взгляда на мир. Теорию естественного отбора из метафизики, конечно, не извлечешь, однако саму идею эволюции от простого к сложного из метафизики извлечь можно. Но здесь все на самом деле сложнее — эволюционные концепции могут быть связаны также с теизмом, если рассмотреть натуралистические процессы в качестве орудия Творения со стороны Бога. Кроме того, эволюционные концепции могут строиться вообще без привлечения какой либо метафизической догмы.

Подводя итог всему сообщенному выше, стоит признать, что “науки о происхождении” — это тоже эмпирические науки, и нет никакого смысла утверждать то, что они замешаны на метафизике. Их выбор может определяться не только фактами, но также метафизикой. Однако при этом “науки о происхождении” могут быть верифицированы и фальсифицированы.

Сам тезис о метафизичности “наук о происхождении” нужен креационистам главным образом для того, что защитить себя от научных аргументов. Этой теории предъявлен целый ряд весомых претензий, но если утверждать, что основа наших теорий метафизична, тогда становится возможным абстрагироваться от научных доводов. Именно в этом состоит смысл описанной выше стратегии защиты креационизма. Научную аудиторию, чувствительную лишь к чисто научным аргументам, такая стратегия защиты креационизма едва ли устроит, но самих креационистов она устраивает вполне, и они регулярно предлагают эту стратегию публике.

  1. ТЕОРИЯ ЭВОЛЮЦИИ — РЕЛИГИЯ ГУМАНИЗМА?

Теорию эволюции можно оценить не только в качестве метафизической доктрины, но даже рискнуть рассмотреть ее в качестве особой, секулярной религии, а еще можно назвать ее идеологией или мифом. В этом смысле в креационной литературе присутствует постоянная путаница в понятиях. Пример — высказывания бывшего секретаря креационного центра “Шестоднев” отца Даниила Сысоева. Отстаивая тезис о религиозной подоплеке теории эволюции, он писал по этому поводу следующее:

“Конечно, с религиоведческой точки зрения пред нами новая религия, пантеистического толка, с развитой космогонической мифологией и институтом жрецов. Только этим именем можно назвать штатных ученых-эволюционистов, с яростью фанатика отстаивающих свою веру” (Сысоев Д. Эволюционизм в свете православного учения // Шестоднев против эволюции. М., 2000 // http://www.creatio.orthodoxy.ru/sbornik/rev_dsysoev_vsvete.html).

В лице нацистов по мнению отца Даниила “жрецы” этой религии даже приносили ненасытному Молоху эволюции кровавые жертвы. С другой стороны, отец Даниил называл теорию эволюции также мифологией и идеологией. В той же статье он сообщает: “теория эволюции является не научной теорией, а формой современной мифологии, восходящей к язычеству”. Он также пишет о том, что теории эволюции — это “весьма нечестная (если не сказать лживая) идеология”.

Подобную путаницу в оценках можно обнаружить также у многих других весьма известных креационистов. Так, Дуэйн Гиш в книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 22, 42, 43) в разных местах называет теорию эволюции метафизикой, религией и идеологией.

В том, что теория эволюции ненаучна, у креационистов особых разногласий нет, и все же мне так и осталось непонятным, чем эта теория является — метафизикой, идеологией, религией или мифом? Ведь все это явно не совсем совпадающие вещи. Однако ниже я хотел бы рассмотреть наиболее крайнюю точку зрения, а именно попытку обосновать то, что неодарвинизм является особой секулярной религией.

Оценка теории эволюции в качестве религии может показаться кому-то явно нелепой, поскольку это все же теория, имеющая отношение к науке, и там вообще нет никакого представления о Боге или богах, чудесах и посмертном существовании. Словом, там нет всех тех вещей, которые присутствуют в подавляющем большинстве религий. И все же оценка теории эволюции как особой религии стереотипна для креационистов. Нередко они называют теорию эволюции “атеистический религией”. Используется также близкие по смыслу термины — “секулярная религия” и “религия гуманизма”. Как уже сообщалось выше, в конфликте между теорией эволюции и “наукой о Творении” многие креационисты не редко видят не конфликт науки и религии, а столкновение двух религий.

Причина для оценки со стороны креационистов теории эволюции в качестве религии, думается, состоит в следующем — в креационизме явно присутствует религиозный аспект, поскольку содержание этой теории прямо взято из буквально понятой Книги Бытие. Поэтому креационистам в качестве симметричной меры защиты очень выгодно высказывать парадоксальный тезис о наличии у теории эволюции религиозной подкладки.

Кроме того, это очень выгодно также для борьбы с преподаванием теории эволюции в школах. Креационизм не пропускают в систему образования именно потому, что ее оценивают в качестве религиозной доктрины. Поэтому, объявив теорию эволюции религией, можно потребовать исключения ее из школьных программ, а если уж оставить, то преподавать на равных с креационизмом.

Но все это лишь мотивы, подталкивающие креационистов приписывать теории эволюции религиозный статус. Для нас же важнее аргументы, которыми они при этом используют. Думаю, можно выделить три аргумента такого рода.

6.1. Признания самих эволюционистов

Одним из аргументов крееационистов является то, что иногда сами эволюционисты высказывают парадоксальный тезис о присутствии в теории эволюции религиозного аспекта. В связи с этим можно собрать и прокомментировать подобные суждения. Именно это сделал биохимик-креационист Дуэйн Гиш, который в книге “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995) приводит целую вереницу высказываний эволюционистов, наделяющих теорию эволюции статусом религиозного  учения. Одно из таких неосторожных высказываний принадлежит биологу Джулиану Хаксли, сыну “бульдога Дарвина” Томаса Хаксли (Гексли).

Джулиан Хаксли является известным теоретиком неодарвинизма. У него есть фундаментальная  книга — “Теория эволюции: Новый синтез” (“Theory of Evolution: The New Synthesis”, 1942). От ее названия вообще произошел сам термин, который часто используется для обозначения неодарвинизма — “синтетическая теория эволюция”. При этом Хаксли не ограничивался чисто научными изысканиями и занимался также религиозно-философскими размышлениями по поводу эволюции. В третьем томе книги “Проблемы эволюции” (“Issues of Evolution”, 1960) он, в частности, высказался так:

“…Эволюционное видение помогает нам различить, хотя еще и неполно очертания новой религии, которая, несомненно, возникнет для удовлетворения потребностей грядущей эпохи” (цмт. по Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 22).

К этому можно добавить еще и то, что Хаксли называл теорию эволюции “религией без откровения” и даже написал книгу под таким названием (Morris H. Evolution is religion — not science // www.icr.org // Impact # 332, 1 February, 2001).

Гиш в своей книге цитирует также восторженные высказывания иезуита Тейяра де Шардена, эволюционизм которого явно имел привкус религиозного учения. Он утверждал, что эволюция — это “постулат, перед которым должны почтительно склониться все теории, все гипотезы, все системы”. Он назвал теорию эволюции также “светом, озаряющий все факты”. Кроме того, Гиш сообщает, что такого рода высказывания Тейяра де Шардена были одобрены еще одним из создателем синтетической теории эволюции — Феодосием Добжанским. А еще Гиш ссылается на высказывание философа и историка науки Марджори Грин, которая назвала дарвинизм “религией науки” (Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 22).

Перечислив эти и другие высказывания, Гиш задает риторический вопрос — можно ли теперь сомневаться в том, что для теоретиков эволюционизма их теория являлась религиозной догмой?

Выше был приведен ряд высказываний эволюционистов, наделяющих теорию эволюции статусом религии или мифа. Среди них есть в том числе лица первой величины. Так, Джулиан Хаксли — это вообще один из архитекторов неодарвинизма. В связи с этим замечу, некоторые эволюционисты в самом деле занимались не только конкретными проблемами теории эволюции, но также попытками философского осмысления этой теории. Они даже могли подобно Джулиану Хаксли усматривать в глобальном эволюционизме контуры нового религиозного мировоззрения, основанного на науке и идущему на смену переживающему кризис христианству. Но можно ли сказать, что теория эволюции действительно имеет религиозную природу?

Думаю, стоит признать, что во многих случаях, включая случай Хаксли, авторы высказываний, приписывающих теории эволюции религиозный статус, понимали сам термин “религия” весьма широко и некорректно. Так, в книге “Рост идей” (“Growth of Ideas”, 1968), написанной в соавторстве с Джекобом Брановски, Джулиан Хаксли отчасти расшифровал свое понимание того, что такое религия. По его мнению религия — это способ отношения к миру в целом, а потому теория эволюции на его взгляд может оказаться столь же могущественным принципом, регулирующим верования людей, как и вера в Бога (Гиш Д. Ученые-креационисты отвечают своим критикам. СПб., 1995, с. 22).

Однако такое определение религии явно выходит за всякие разумные пределы понимания этого термина. Это определение свидетельствует лишь о том, что Хаксли понимал сам термин “религия” неоправданно широко. Но были также биологи, в отношении которых к теории эволюции действительно проглядывали некие религиозные оттенки почитания и восхищения. Некоторые из них, вооружившись принципом эволюционизма, создавали на его основе квазирелигиозные конструкции. Примеры — очень известная книга “Феномен человека” Тейара де Шардена и “теология процесса” Альфреда Уайтхеда. По отношению к такого рода построениям уместно использовать термин “эволюционное богостроительство”.

Что же касается вопроса о статусе теории эволюции, мне кажется, что, обсуждая этот вопрос, стоит насколько это возможно отличать научные исследования эволюционистов от их экскурсов в область философии и религии. Есть неодарвинизм, чисто научная теория, согласно которой эволюция протекает путем естественного отбора случайных мутаций, а есть философско-религиозные спекуляции по поводу эволюции. И это явно не совпадающие вещи.

В статье “Похороны великого мифа” столь известный христианский писатель и апологет как Клайв Льюис занимается обсуждением “мифа о прогрессе” — философской концепции глобального эволюционизма, согласно которому все развивается в направлении усложнения и появления человека. При этом Льюис все же отделяет “миф о прогрессе” от теории эволюции “настоящих биологов”

(https://www.scienceandapologetics.com/stati/503-pohorony-velikogo-mifa.html). И в самом деле, зачем мешать в одну кучу, скажем, попытки реконструкции эволюции плоских червей и философские спекуляции Тейяра де Шардена о стремлении Вселенной к пункту “Омега”?

Что же касается высказываний эволюционистов о религиозном статусе их теории, то эти выказывания не стоит понимать буквально. Это либо метафоры, либо широко понимаемые термины. Однако креационисты понимают эти высказывания именно буквально. Увы, точно также буквально они понимают насыщенный символами и аллегориями текст Книги Бытие.

6.2. Теория эволюции как антипод догмата о Творении

Однако неосторожные высказывания эволюционистов — это не единственный аргумент, который креационисты используют для обоснования тезиса о религиозной природе теории эволюции. Их другим аргументом является также то, что эволюционисты стараются объяснить происхождение видов без привлечения идеи Творца, а потому эволюционизм, оказывается как бы “атеистической религией” — учением, пребывающим в одной плоскости и в конфликте с идеей Творения. Креационисты при этом как бы следуют сентенции из фильма Эльдара Рязанова “Берегись автомобиля” — “Все люди верят в Бога, только одни верят, что Он есть, а другие, что Его нет”.

Этот аргумент используется, например, в статье патриарха научного креационизма Генри Морриса “Эволюция — религия, а не наука” (Morris H. Evolution is religion — not science // www.icr.org // Impact # 332, 1 February, 2001). Этот же аргумент можно обнаружить также в статье отца Тимофея Алферова “Три кита религии дарвинизма”, подготовленного для конференции “Идеология дарвинизма и ее воздействие на науку, образование и общество”, состоявшейся в Ялте 15-17 октября 2009 года.

И все же неодарвинизм не имеет никакого отношения к религии. Эта теория сообщает только то, что виды эволюционируют благодаря отбору случайных мутаций. Конфликт с религией в данном случае возник лишь потому, что в Книге Бытие, понятой буквально, излагается совершенно иной сценарий появления видов. В свое время возник также конфликт между системой Николая Коперника и учением Римско-Католической Церкви. Но можно ли только на этом основании считать систему Коперника особой религией?

Тем не менее, описанный выше аргумент креационистов получил неожиданную поддержку со стороны постоянного их оппонента – канадского философа науки Майкла Рьюза. Этот философ не только оппонировал креационистам на скандально известном судебном процессе в Арканзасе в 1982 году. Под его редакцией вышел также сборник статей “Но наука ли это?” (“But Is It Science?”, 1988), посвященный оценке статуса креационизма и теории эволюции. Среди них была также статья самого Рьюза, в которой он оценил креационизм в качестве религиозной доктрины. Однако на симпозиуме “Новый антиэволюционизм”, проведенном в 1993 году на ежегодном собрании Американской Ассоциации Содействия Развития Науки, выпускающей всемирно известный журнал “Science”, Рьюз шокировал научную публику утверждением о том, что в основе теории эволюции тоже лежат религиозные принципы.

К сожалению, сами тексты Рьюза мне не доступны, а потому я вынужден черпать сведения об его соображениях из креационных рук, в частности, из статьи Карла Виланда “Религиозная природа эволюции”, который ухватился за аргументы Рьюза (Wieland C. The religious nature of evolution // Journal of Creation, 1994, vol. 8, № 1 // http://creation.com/the-religious-nature-of-evolution). И если верить Виланду, Рьюз писал о том, что эволюционизм противостоит концепции Творения и вере в чудеса, а это означает, что теория эволюции обнаруживает тяготение к философии натурализма, то есть материализма. Более того, ее оппозиция христианству является неким симптомом ее религиозности, принадлежности к особой “атеистической религии”.

Такого рода соображения Рьюз продолжал развивать в других своих текстах. Так, в статье с провокационным названием “Спасая дарвинизм от дарвинистов” он заявил о том, что сегодня неодарвинизм является идеологией или даже религией, альтернативной христианству (Ruse M. Saving darwinism from the darwinians // National Post, 2000, May 13, p. 3).

В связи с этими высказываниями Рьюза вынужден повториться —неодарвинизм сам по себе вовсе не отрицает чудес или бытия Бога. Эта теория совсем о другом. Она утверждает лишь то, что в результате естественного отбора случайных мутаций могут появляться новые виды и таксоны более высокого ранга. А то, что эта теория объясняет их возникновение естественными причинам, вовсе не повод для того, чтобы наделить неодарвинизм статусом религии, скорее наоборот. Причем тут вообще религия, если речь идет об естественных механизмах происхождения видов? Ведь способность физики объяснять события физическими силами еще не превращает эту дисциплину в философию натурализма и тем более в религию.

6.3. Вера в теорию эволюции как признак ее религиозности

Третий и основной аргумент в защиту религиозного статуса теории эволюции состоит в том, что она является для эволюционистов предметом догматичной веры. Принимая теорию эволюции, мы опираемся на некие факты и аргументы, тем не менее, далеко не все в этой теории может быть верифицировано. В теории эволюции присутствуют также некие неэмпирические допущения, являющиеся предметом веры.

В этом смысле некоторое удивление вызывают опять же соображения философа-агностика Майкла Рьюза. Он высказался в том смысле, что теория эволюция является религией именно потому, что содержит в себе веру в некие метафизические допущения (Wieland C. The religious nature of evolution // Journal of Creation, 1994, vol.  8, № 1 // http://creation.com/the-religious-nature-of-evolution). Но тогда причем тут религия, если эти допущения носят метафизический, а не религиозный характер? Назовите тогда торию эволюции метафизикой. Тем не менее Рьюз настаивает на религиозном статусе теории эволюции. Эту мысль он повторяет также в своей книге “Борьба эволюции и креационизма” (“The Evolution-Creation Struggle”, 2005), с кратким обзором которой можно ознакомиться, например, в журнале “Science” (22 July 2005, p. 560).

И хотя Рьюз известен своей критикой креационизма, причем не всегда состоятельной, он в данном случае разделяет безграмотные суждения креациониста, инженера-гидравлика Генри Морриса. В книге “Сотворение и современный христианин” (М., 1993)  в главе “Эволюции как религия” Моррис подобно Рьюзу назвал эволюционную теорию религией лишь на том основании, что она на его взгляд является предметом догматичной веры.

Высказывания Рьюза были с радостью использованы креационистами для подтверждения их тезиса о религиозном статусе теории эволюции. Так, Карл Виланд, комментируя рассуждения Рьюза, делает вполне ожидаемый вывод — преподавание теории эволюции в школах является незаконной проповедью “антибиблейской религии” (Wieland C. The religious nature of evolution // Journal of Creation, 1994, vol. 8, № 1, 3–4, April 1994 // http://creation.com/the-religious-nature-of-evolution).

Но и это вовсе не предел. Как оказалось, статус религии можно приписать не только теории эволюции, но также философии материализма. Это делает, например, креационист Сергей Головин в книге “Всемирный Потоп. Миф, легенда или реальность?” (М., 2000). Головин, в частности, пишет следующее:

“…Материалистическое мировоззрение лишь условно можно назвать атеистическим. Само понятие материи, бесконечной в пространстве и во времени, являются предметом веры, а не предметом знания. Как это ни парадоксально звучит для людей, с детства механически заучивших идеологический тезис о превосходстве атеизма над религиозным сознанием, вера в несуществование Бога — такой же вид религиозного мышления, как и вера в существование Бога. И то, и другое — всего лишь вера, ибо оба эти положения в принципе недоказуемы экспериментально. Материализм — такая же форма идеалистического мировоззрения, как и всякая другая, основывающаяся на умозрительных построениях” (Головин С.Л. Всемирный Потоп. Миф, легенда или реальность? М., 2000, с. 7).

Объявить атеизм особой формой религии — это, конечно, нонсенс. На самом деле атеизм —это определенный сорт философского, нерелигиозного мировоззрения. Однако писать банальности скучно, а потому можно высказаться “нетривиально”, объявив даже материализм формой идеализма и религии. Но делать все это и смешивать понятия означает просто создавать путаницу в головах. В некоторых случаях лучше мыслить скучно, но корректно, чтобы потом не разгребать образовавшиеся интеллектуальные завалы. Увы, но неодарвинизм — это всего лишь научная теория, сама по себе не претендующая на какой-либо философский или религиозный статус. Она может быть истинной или ложной, но это наука, а не метафизика и тем более не религия.

Что же касается присутствия элемента веры в теории эволюции, замечу, что он присутствует не только в религии, но также в метафизике и науке. Стирание всяких границ между верой в науке, в метафизике и в религии — это вообще весьма распространенный в креационизме способ приписать эволюционизму статус религиозного учения. При этом особо подчеркивается то, что эволюция не наблюдаема, что это “всего лишь теория”, то есть сомнительная интерпретация фактов, а далее идет стереотипное рассуждение — поскольку концепция эволюции есть некая теоретическая конструкция, которая в чем-то принимается на веру, следовательно, она является религией.

Именно так поступает, в частности, православный креационист отец Константин Буфеев. Он пишет: “Эволюция явление невидимое и недоказуемое”, и потому на его взгляд является вариантом определения апостолом Павлом веры как “уверенности в невидимом” (Евр. 2:1). Принятие на веру положений теории эволюции, по его мнению, мало чем отличается от веры в Бога:

“Довериться авторитету выбранного учения и распроститься с собственным рассуждением — удел любого верующего, как христианина, так и эволюциониста” (Буфеев К. Ересь эволюционизма // http://shestodnev.narod.ru/sbornik/rev_kbufeev_eresy.html).

Но вера в науке, в метафизике и в религии — это явно разные вещи, а если вы по словам отца Константина Буфеева, приняв некую научную концепцию, “распростились с собственным рассуждением”, вы просто перестали быть ученым. При неизбежности элемента догматизма в науке, она по выражению социолога Роберта Мертона является зоной “организованного скепсиса”. Здесь нет или не должно быть “символов веры”, в которых по определению было бы запрещено сомневаться. И в этом состоит фундаментальное отличие ограниченных научных верований от веры в Бога и в догматы Библии.

Итак, отождествление теории эволюции с религией означает либо метафору, либо неумение различать понятия, либо представляет собой намеренно-лукавую стратегию борьбы с теорией эволюции и способом добиться преподавания креационизма в школах. Но причем тут религия? Уж назовите тогда теорию эволюции метафизикой. Повторюсь, в этой теории даже представления о сверхъестественных силах нет. Или, может быть, веру в то, что завтра взойдет Солнце, тоже следует считать религией?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Несмотря на увеличение числа сторонников, научный креационизм продолжает оставаться маргинальным явлением в науке. Даже если эта теория является научной, она явно относится к категории непризнанной науки, существующей параллельно в пределах своих журналов, конференций и институтов, самым известным из которых является Институт Креационных Исследований в американском городке Сан-Диего, созданный инженером-гидравликом Генри Моррисом.

Научное сообщество, конечно, не раз совершало ошибки и может заблуждаться в своей оценке креационизма. Какие же есть реальные основания вообще отказать этой теории в научном статусе? Как уже говорилось выше, вопросом о том, что такое наука, и чем она отличается от не-науки, занимается особая дисциплина — философия науки. В 1982 году на судебном процессе в Арканзасе, где судья Уильям Овертон решал судьбу принятого в штате закона о равном времени на обучение теории эволюции и креационизму, обсуждался в числе прочих вопрос о соответствии креационизма критериям научности. Спор на процессе шел между двумя философами науки — Майклом Рьюзом и Ларри Лауданом. Рьюз использовал в ходе дискуссии пять критериев демаркации между наукой и не-наукой:

  • наука должна заниматься выявлением законов природы,
  • научные объяснения должны быть основаны на законах природы,
  • теория должна быть верифицируемой, то есть эмпирически подтвержденной,
  • научная теория должна быть фальсифицируемой,
  • научная теория не может быть завершенной догмой.

По мнению Рьюза креационизм как концепция не удовлетворяет всем этим пяти критериям. Но едва ли такая оценка является верной. Прежде всего, замечу следующее — далеко не все науки способны удовлетворить первым двум критериям. Помимо номологических наук (“nomos” на латыни означает “закон”), занимающихся изучением законов функционирования природы, есть также исторические науки, занятые реконструкцией прошлого. Как заметил философ науки Карл Поппер, выявление законов истории, а также законов эволюции видов — это достаточно безнадежное дело, потому что в истории очень многое зависит от случая и стечения обстоятельств. Итак, теория эволюции и креационизм относятся к историческим наукам, они занимаются реконструкцией сценариев прошлого, и к ним в принципе не применимы два первых критерия.

Но как быть с двумя классическими критериями научности — верифицируемостью и фальсифицируемостью? Верифицируемость — критерий научности, выдвинутый в свое время логическими позитивистами. Он состоит в том, что научные теории в отличие от теорий метафизических могут быть проверены при помощи эмпирических фактов.

Однако как показал Карл Поппер, это недостаточный критерий для того, чтобы признать теорию научной. Дело в том, что существуют “гибкие”, нечестно устроенные теории, которые способны интерпретировать под себя любой факт, но при этом не могут быть ими опровергнуты. Примером может служить психоанализ Зигмунда Фрейда.

На судебных слушаниях в Арканзасе философ науки Ларри Лаудан защищал точку зрения, согласно которой обе наши теории — креационизм и эволюционизм — в принципе удовлетворяют этим двум критериям — верифицируемости и фальсифицируемости. И здесь Лудаан спорил с Майклом Рьюзом, который отрицал состоятельность креационизма в аспекте указанных выше двух критериев.

Кто же был прав в споре Майкла Рьюза и Ларри Лаудана относительно верифицируемости и фальсифицируемости научного креационизма? Думается, прав был все же Лаудан. Креационизм формулирует целый ряд конкретных суждений, например, о молодости Земли, об ограниченной изменчивости видов, о том, что толща осадочных пород образовалась в результате Потопа и так далее. В принципе мы можем при помощи фактов подтвердить или опровергнуть эти суждения. Скажем, бурение льдов Гренландии показало то, что в них можно выделить годовые кольца, и согласно этому тесту, возраст Земли намного больше нескольких тысяч лет, что радикально противоречит “младоземельному креационизму”.

Итак, Лаудан полагал, что креационизм в аспекте критериев верифицруемости и фальцифируемости является научной теорией. Он не отказал креационизму в научном статусе, но при этом оценил креационизм в качестве несостоятельной наукой, то есть науки, которая не выдерживает испытания фактами и опровергается ими (Laudan L. Science at the bar — causes for concern // Science, Technology and Human, 1982, vol.7, №.41, pp.16-19). Однако опровергнутая теория в аспекте критерия фальсифицируемости по определению является теорией научной именно потому, что она была опровергнута. Такая теория оказывается ложной, но все же находящейся в поле науки, а не в поле метафизики. Майкл Рьюз, однако, гнул на процессе свою линию. Он утверждал, что креационизм не соответствует критериям верифицируемости и фальсифицируемости, и судья Уильям Овертон склонился к точке зрения Рьюза.

И хотя Лаудан в принцип был прав, ситуация несколько сложнее. В аспекте того же критерия фальсифицируемости креационизму можно предъявить дополнительные претензии. Дело в том, что в этом критерии на мой взгляд можно выделить два теста — “эмпирический” и “методологический”. В первом тесте выясняется, есть ли факты, которые нашу теорию опровергают, и креационизм этот тест проходит. В “методологическом тесте” рассматривается то, как сторонники этой теории относятся к опровергающим фактам, признают они состоявшееся опровержение или нет. На взгляд Лаудана стоит отделять креационизм как опровержимую теорию от сопротивления этому опровержению самого сообщества креационистов (Laudan L. More on creationism // Science, Technology and Human, 1983, vol.8, №.42, pp.36-38).

Иными словами, креационизм является научной теорией в “эмпирическом тесте” и ненаучной в “методологическом тесте”.  Адепты теории способны отказаться согласиться с состоявшимся опровержением и превратить теорию в ригидную догму. В этом смысле креационизму может быть предъявлена вполне состоятельная претензия — концепции этой теории черпаются из буквально понятой Книги Бытия, которая оказывается для ее сторонников непререкаемой догмой.

Тем не менее Лаудан продолжил защиту креационизма. Он заметил, что в науке тоже существуют догмы, и это касается в числе прочих также эволюционной биологии. Заметим, однако, то, что научные догмы все же не принимают характер непререкаемого символа веры — любые научные концепции могут пересмотрены. В креационизме ситуация иная, здесь есть концепции, взятые из буквально понятой Книги Бытие, которые заранее приняты нерушимыми. Но Лаудан на этом моменте внимание не заострял.

Креационисты не редко пользуются цитатами из Лаудана для защиты научного статуса своей теории, однако если говорить о Лаудане то, его позиция, как уже говорилось выше, в целом состояла в следующем — креационные модели могут быть верифицированы и фальсифицированы, подтверждены или опровергнуты фактами. В этом смысле креационизм является научной теорией. Проблема, однако, состоит в том, что креационизм на взгляд Лаудана не выдерживает испытания фактами и опровергается ими. Реально такая оценка креационизма, как теории, не намного лучше обвинений в ее ненаучности. В самом деле, зачем отводить равное время на преподавание в школах такого рода альтернативы неодарвинизма, если эта альтернатива опровергается фактами и не состоятельна?

Выбор между теорией эволюции и креационизмом определяется тремя причинами — традицией, метафизическими соображениями и научными аргументами. Для каждого человека порядок этих причин свой, но очень многое здесь, конечно, определяется парадигмой, в которой воспитан человек. По мнению философа науки Томаса Куна, человек принимает парадигму вовсе не потому, что лично убедился на практике в ее истинности, а потому что ее разделяет большая часть научного сообщества, и она излагается во всех авторитетных учебниках. Но в таком случае, в чем причина победы парадигмы Дарвина, почему она эти учебники столь успешно завоевала? Теоретик движения Разумного Замысла Дж.Морлэнд сообщает в связи с этим следующее:

“На мой взгляд, можно доказать, что дарвинизм стал общепринятой теорией (из-за чего, в первую очередь, и была отвергнута теистическая наука) главным образом по причинам социологическим, философским и духовным (как сказал Ричард Докинс, теория Дарвина сделала мир безопасным для атеистов)” (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 55).

Я, однако, не представляю, как это вообще можно доказать, в лучшем случае это можно лишь правдоподобно обосновать. Но можно ли видеть в победе теории Чарльза Дарвина только прямое влияние метафизики натурализма? На самом деле сводить все здесь к фактору атеизма и материализма означает полностью игнорировать историю науки. В связи с этим замечу — эволюционные концепции изначально выдвигались вовсе не атеистами, а учеными-христианами. Так, Чарльз Дарвин завел записную книжку, посвященную изменчивости видов, сразу после путешествия на корабле “Бигль” когда он еще был вполне ортодоксальным христианином.

Позднее Дарвин пытался рассмотреть естественный отбор в качестве орудия Творения. И даже к концу жизни он не стал последовательным атеистом, его позицию к моменту смерти можно обозначить термином “агностицизм” — это неуверенность в бытии или небытии Бога. И уже тем более атеистом не был соавтор теории естественного отбора Альфред Уоллес.

Первые эволюционисты в Европе тоже не были атеистами, в этом смысле яркий пример — натурфилософия немецкого философа-идеалиста XVII века Готфрида Лейбница. Идеи эволюции видов еще в XVIII веке развивал физик и философ-теист Пьер-Луи Мопертюи, за что и был зло высмеян деистом Вольтером. Эволюционисты Жорж Бюффон и Жан Батист Ламарк тоже не были атеистами. Так, сутью системы Ламарка была вовсе не идея наследования приобретенных признаков, а принцип градации – идея стремления организмов к совершенству, вложенная в них Богом. Добавлю к этому еще и то, что теорию эволюции после публикации книги Дарвина поддержали многие религиозные ученые.

Примеры: Карл Негели, Джордж Майверт и Аса Грей. Добавлю к этому еще и то, что христианами были два архитектора неодарвинизма — Роналд Фишер и Феодосий Добжанский. Поэтому рассматривать натурализм в качестве основной причины появления книги Чарльза Дарвина, означает следование грубой и удобной для себя схеме.

Кроме того, следует иметь в виду, что перед публикацией книги Дарвина состояние креационизма уже было весьма неблагополучным. К тому времени самые лучшие палеонтологи-креационисты уже перешли от традиционной схемы, в которой существовал лишь один катаклизм — Всемирный Потоп — к представлению о многократных катастрофах и одном акте Творения (Жорж Кювье), а затем к представлению о многократных катастрофах и многократных актах творения (Адам Сэджвик, Альсид Д’Орбиньи, Уильям.Бакленд, Луи Агассиц). Добавлю к этому, что геологи-креационисты сами пересмотрели традиционную библейскую шкалу времени и пришли к идее “старой Земли”. Один из примеров — геолог Чарльз Лайель. В связи с этим замечу — когда он разрабатывал в “Основах геологии” (1834-1835) униформистскую модель, он продолжал быть креационистом.

Пересмотр представления о молодости Космоса имело место не только в геологии, но также в космологии. Эволюционные концепции здесь возникали опять же не в результате заказа со стороны атеизма, а по чисто научным причинам. Так, концепция эволюционного рождения Солнечной системы была выдвинута философом Иммануилом Кантом, а истоки ее уходят в некоторые научные идеи Рене Декарта, который тоже атеистом явно не был. Если же говорить о происхождении Вселенной, то модель Большого взрыва появилась опять же не в качестве заказа со стороны атеизма, а по научным причинам. Нестационарные уравнения Вселенной были получены Александром Фридманом из уравнений общей теории относительности Альберта Эйнштейна.

Позднее обнаружение Эдвином Хабблом “красного смещения” позволило предположить, что Вселенная расширяется. Сама же концепция Большого взрыва была сформулирована католическим аббатом Жоржем Леметром. Религиозны были также другие известные космологи — Артур Эддингтон, Джеймс Джинс и Эдвард Милн. И сводить рождение эволюционных концепций в космологии к атеизму, означает опять же создавать удобную для себя схему.

Добавлю к этому еще и то, что сегодня эволюционные взгляды разделяет множество известных ученых-христиан, а теистический эволюционизм —это весьма заметное движение в Церкви. Сошлюсь в связи с этим на исследование Эдварда Ларсона и Ларри Уитэма, опубликованное в “Scientific American”. При этом оказалось, что около 40% американских ученых верит в персонального Бога и одновременно в эволюцию (Larson E., Witham L. Scientists and religion in America // Scientific American, 1999, vol 281, № 3, pp. 88-93). Примеры — Франсиско Айала, христианин и теоретик неодарвинизма, а также Кеннет Миллер, постоянный участник дебатов с креационстами, католик, автор известного в Америке учебника по биологии, а также автор книги “Обнаружение Бога Дарвина” (“Searching of Daewin’s God”, 2000). Еще один пример — генетик Фрэнсис Коллинз, руководитель проекта “Геном человека”, автор книги “Язык Бога” (“Language of God”, 2006), а также автор переведенной у нас книги “Доказательство Бога: Аргументы ученого” (М., 2009).

Чем в данном случае определялся выбор эволюционных концепций —идеологией или научными причинами? Креационисты объясняют существование теистических эволюционистов давлением со стороны господствующей эволюционной парадигмы. Однако, на мой взгляд, это просто неприязненное обозначение наличия у теории эволюции весомых научных аргументов. И если вы признаете присутствие в креационизме не только теологии, но также внятных научных аргументов, почему вы отказываете в этом теории эволюции?

Вообще исключить фактор мировоззрения из научной деятельности едва ли удастся, но целью науки должна быть все же свобода от идеологии настолько, насколько это вообще возможно. На мой взгляд при выборе эволюционных концепций определяющую роль для большинства ученых играет не идеология, а вполне понятные соображения научного характера. Что же касается креационизма, то здесь слишком заметную роль играет фактор религиозной догмы, а именно зависимость от буквально понятой Книги Бытие, и иерархия причин выбора теории здесь на мой взгляд обратная — теологические соображения явно господствуют над научными.

Когда-то креационизм был научной парадигмой, но затем во всех дисциплинах — геологии, биологии и космологии — эта парадигма по научным причинам уступила место эволюционным моделям. В защиту креационизма можно предложить некоторые научные аргументы, и все же на мой взгляд приверженность этой теории сегодня объясняется в основном вненаучными причинами.

APPENDIX

“КРАХ” ДЕМАРКАЦИИ: АРГУМЕНТ СТИВЕНА МЕЙЕРА

Креационизму можно предъявить целый ряд весомых претензий и посомневаться в научном статусе этой теории. В связи с этим креационисты могли бы долго и утомительно оправдывать свою теорию, пытаясь доказать то, что на самом деле она вполне выдерживает испытание критериями научности. Но возможна также иная, более радикальная стратегия защиты. К ней прибегает Стивен Мейер, теоретик движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement). Суть его стратегии состоит в том, что все критерии научности в принципе оказались несостоятельными и не позволяют эффективно осуществить демаркацию — отделение науки от не-науки. Но если попытки демаркации потерпели крах. тогда какой вообще имеет смысл обвинять креационизм в ненаучности?

Замечу, однако, что Мейер не является изобретателем изложенной выше стратегии защиты креационизма. На самом деле она придумана философом науки Ларри Лауданом. Этот философ вообще любим креационистами. Дело в том, что Лаудан выступал в 1982 году на процессе в Арканзасе, посвященном вопросу о преподавании креационизма в школах. Он спорил с другим философом науки — Майклом Рьюзом, который утверждал, что креационизм — это теория, которая не выдерживает испытания критериями научности. На процессе Лаудан доказывал, что это не так, и креационизм можно считать научной теорией.

При этом Лаудан вовсе не является креационистом. Более того, в своих текстах он весьма скептично оценивает состояние этой теории. Лаудан полагал, что креационизм не выдерживает испытания фактами и является ложной теорией. Однако именно потому, что эта теория доступна процедуре опровержения, она в аспекте критерия фальсифицируемости Карла Поппера оказывается теорией вполне научной — ее нет смысла помещать куда-то в туманные сферы метафизики (Laudan L.Science at the bar — causes for concern // Science, Technology and Human 1982, vol. 7, № 41, pp. 16-19).

Такая оценка статуса креационизма на самом деле ничем не лучше обвинений в ее ненаучности. Креационисты хотели бы добиться преподавания своей теории в школах, но туда путь заказан не только ненаучным, религиозным доктринам, но также научным теориям, которые не выдержали испытания фактами и оказались ложными. Тем не менее цитаты из Лаудана, защищающие научный статус креационизма, используются креационистами в пропаганде — им хорошо уже от того, что кто-то из известных философов в принципе признал креационизм научной теорией.

Креационисты хорошо относятся к Лаудану не только за описанные выше высказывания. В лице Мейера они любят его также за эссе “Конец демаркационной проблемы”, имеющего самое прямое отношение к стратегии защиты креационизма, обозначенной выше. В этом эссе, впервые появившемся в известном сборнике “Но наука ли это?” (“But Is It Science?”, 1988), вышедшем под редакцией канадского философа науки Майкла Рьюза, Лаудан, обращаясь к результатам процесса в Арканзасе, высказывался в том смысле, что креационизм нет смысла обвинять в ненаучности по причине отсутствия внятных критериев демаркации. И повторюсь, Мейер ничего сам не выдумал, он лишь ухватился за мысль Лаудана и изложил ее во множестве текстов и выступлений. Именно потому, что этот автор очень активен в изложении описанной выше стратегии защиты креационизма, я буду называть соответствующий силлогизм “аргументом Стивена Мейера”.

Но прежде, чем обсудить тезис Лаудана-Мейера, обращу внимание на одну очевидную неувязку — на процессе в Арканзасе Лаудан защищал научный статус креационизма и, следовательно, признавал то, что какие-то внятные критерии научности все же есть. Однако в эссе “Конец демаркационной проблемы”, которое было опубликовано вскоре после окончания процесса, он наличие таких критериев уже отрицает. Для меня так и осталось непонятным, как он увязывал эти две вещи? И не присутствует ли здесь двойной стандарт?

Русский читатель может познакомиться с “аргументом Стивена Мейера” относительно отсутствия критериев демаркации в тексте программного сборника движения Разумного Замысла “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000), изданному Христианским научно-апологетическим центром. В нем размещена статья Мейера “Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения”?”, а также статья другого известного теоретика движения Разумного Замысла — Дж.Морлэнда под названием “Теистическая наука и методологический натурализм”, в которой тоже используется “аргумент Стивена Мейера”. Ниже я попытаюсь проанализировать эти две статьи и прежде всего соображения Мейера, поскольку именно он является самым упорным пропагандистом стратегии защиты креационизма, апеллирующей к отсутствию критериев демаркации.

Лаудан, как следует из названия его эссе “Конец демаркационной проблемы”, приходит к выводу о неудаче всех попыток демаркации, всех предложенных критериев отделения науки от не-науки. И это мнение не только Лаудана, но также ряда других философов науки. Мейер, в связи с этим уверяет, что современные философы науки считают проблему демаркации тупиковой и не интересной. Но если обсуждение проблемы демаркации действительно зашло в тупик, тогда, как уже говорилось выше, становится совсем просто избежать обвинений креационизма в ненаучности. Сам Мейер по этому поводу сообщает следующее:

“Если антидемаркационисты правы, и у нас действительно нет универсального демаркационного критерия, то это означает, что априорно отрицать научный статус теории Разумного Замысла невозможно — по причине отсутствия общепринятого стандарта этого самого научного статуса” (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения?” // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 96).

Такую стратегию защиты креационизмы, основанную на тезисе о нашей немощи в различении науки и не-науки, можно было бы просто игнорировать. Дело, однако, в том, что благодаря Мейеру этот аргумент получил широкое хождение в сообществе “дизайнеров” — сторонников движения Разумного Замысла. Более того, поскольку сборник статей “Гипотеза Творения” был переведен на русский язык, аргумент Мейера стал известен также у нас. Статья Мейера из этого сборника размещена, в частности, на сайте “GoldenTime” (http://www.goldentime.ru/hrs_text_002.htm), который ведет Алексей Милюков, литератор, известный диспутант и защитник креационизма в Интернете. Кроме того, Милюков использовал аргумент Мейера в своей работе “По эту сторону Потопа” (Милюков А. По эту сторону Потопа // www.goldentime.ru/hrs_partyflood_1.htm).

Аргумент Мейера использовали также некоторые другие наши креационисты. В частности, я видел его в одной из статей украинского физика-креациониста Владислава Ольховского. Однако наиболее активно этот аргумент эксплуатирует биохимик-креационист Константин Виолован (псевдоним). Я не раз встречал этот аргумент в его высказываниях на форумах в Интернете. При этом Виолован часто иллюстрирует аргумент, апеллирующий к краху критериев демаркации, цитатой Мартина Эгера, почерпнутой из статьи Мейера в сборнике “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000, с. 69). Эта цитата звучит так:

“…Демаркационные аргументы рассыпались в прах. Философы науки больше их не поддерживают. Для ненаучного мира эти аргументы могут еще оставаться привлекательными, но это уже другой мир”.

Пример использования Виолованом данной цитаты — тема “Критерии научности. Научность эволюционизма и ID”, созданная Виолованом в декабре 2005 года на форуме сайта Апостола Андрея Первозванного

(http://www.cirota.ru/forum/view.php?subj=50634). В ней присутствует также прямая ссылка на статью Мейера из сборника “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000). Еще один пример использования Виолованом цитаты Эгера — тема на форуме сайта апостола Андрея Первозванного под названием “Какие доказательства теории эволюции были бы достаточными для христиан”, созданной Андреем Гинцбургом в августе 2004 года (http://www.cirota.ru/forum/view.php?subj=32365&order=&pg=1).

И еще один пример такого рода — тема “Естественные науки и религия — источники противоречий”, созданная БорисомС в марте 2008 года на форуме отца Андрея Кураева в разделе “Наука и религия”

(http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=129776.0). Я видел цитату Эгера также в одном посте Виолована в Живом Журнале, где он опять же высказывал тезис о крахе критериев демаркации (http://asafich.livejournal.com/8190.html).

В данном случае я так и не понял, кто такой Мартин Эгер? В литературе по философии науки это имя я не встречал ни разу, оно мне известно только по статье Стивена Мейера. И вообще непонятно, что можно реально доказать, бесконечно цитируя высказывание одного из многочисленных философов науки, если, конечно, Эгер — это вообще философ?

Что же касается самого аргумента Мейера, то в сентябре 2008 года на форуме отца Андрея Кураева в разделе “Наука и религия” Виолован создал специальную тему “Ево vs креа: Демаркационные критерии научности”, в которой по замыслу ее автора должна была обсуждаться именно проблема краха критериев демаркации

(http://orthodoxy.cafe/index.php?topic=183583.460).

Таким образом, предложенная выше стратегия защиты креационизма, апеллирующая к краху критериев демаркации, оказалась достаточно заметной даже у нас. Именно поэтому имеет смысл остановиться на ее анализе более подробно. В связи с этим зададимся вопросом, действительно ли проблема демаркации потерпела крах, и мы вообще не в состоянии отличить науку от не-науки?

Можно согласиться лишь с тем, что выдвинутые философами науки критерии демаркации оказались проблематичными. Два наиболее известных критерия научности — это верифицируемость логических позитивистов (возможность эмпирической проверки) и фальсифицируеомость Карла Поппера (потенциальная возможность опровержения). Согласно двум этим критериям, если теория подтверждается или опровергается фактами опыта, ее можно признать научной. В отличие от механики Ньютона концепция идей Платона явно не выдерживает этого теста. Ее проблематично подтвердить или опровергнуть фактами, она находится в плоскости абстрактных размышлений о природе вещей, то есть в области метафизики.

Логические позитивисты полагали, что критерий верифицируемости — эмпирической проверки — вполне внятно отделяет науку от нелюбимой ими метафизики. Однако оказалось, что метафизические концепции тоже не существует вообще вне всяких фактов и реалий жизни. Аналогичные претензии можно предъявить также критерию фальсифицируемости Карла Поппера.

Замечу также, что сам Карл Поппер не был наивным фальсификационистом — он не считал, что любой неудобный факт может расцениваться в качестве опровержения теории. Опровержение — это всегда результат взвешенной оценки, но где находится данная грань? Условность этой границы хорошо понимали другие философы науки, скажем, Имре Лакатос и Томас Кун. Так, из рассуждений Лакатоса следует, что очень трудно определить, с какого момента сопротивление опровержению при помощи создания вспомогательных гипотез ad hoc или игнорирования контрпримеров оказывается явно ненаучным актом. Примерно такую же точку зрения высказывает в своей книге “Структура научных революций” (“Structure of Scientific Revolutions”, 1962) Томас Кун. По его мнению, трудно определить момент, начиная с которого сопротивление новой парадигме со стороны приверженцев парадигмы старой уже выводит его за пределы научного поля.

Говоря об условности границ между наукой и не-наукой, обращу внимание еще на одну вещь — исторически наука выросла из метафизики, а именно — из натурфилософии, и поэтому трудно провести в истории четкую границу между ними. В связи с этим напомню, что Ньютон обозначал физику термином “натуральная философия”, что нашло отражение в самом названии его фундаментальной книги “Математические начала натуральной философии” (1687). Рудиментом такого подхода является еще и то, что ученая степень в естественных науках до сих пор именуется PhD – “доктор философии”.

Философ-позитивист Герберт Спенсер однажды заметил относительно попыток разграничить здравый смысл и научную деятельность следующее — “нигде нельзя провести черту и сказать: “здесь начинается наука”” (Спенсер Г. Основные начала. СПб., 1899, с. 10). И это вполне относится также к проблеме отделения науки от псевдонауки и метафизики. Границы здесь тоже весьма условны.

К этому всему можно добавить еще и то, что наука как таковая стоит на плечах метафизических принципов, без которых она оказывается почти невозможной. К их числу можно отнести такие тривиальные идеи как убежденность в существовании окружающего мира, вера то, что органы чувств не обманывают нас, вера в наличие всеобщих законов природы и их познаваемость, а также вера в то, что эти законы распространяются на всю реальность.

Наконец, стоит признать влияние чисто метафизических идей и культуры в целом на содержание научных теорий. Например, новоевропейская наука испытала сильное влияние со стороны философии механицизма, и наоборот — становлению этой философии в немалой степени способствовал грандиозный успех механики Ньютона. Добавлю к этому еще и то, что физики, совершившие в начале XX века научную революции столкнулись со множеством чисто метафизических проблем. В связи с этим один из физиков — Макс Борн — заметил, “подлинная наука философична”, то есть настоящий ученый всегда имеет дело в том числе с философскими проблемами (Борн М. Моя жизнь и взгляды. М., 1973, с. 44, 63).

Таким образом, наука основательно замешана на метафизике и сложно переплетена с метафизическими идеями, а потому построить китайскую стену между наукой и метафизикой просто не удается. Философ Джон Пассмор, в связи с этим, высказался так:

“Логические позитивисты, подобно Юму, постоянно оказывались перед дилеммой: бросить в огонь метафизику — и наука последует за ней; уберечь науку от огня — и метафизика неизбежно придет назад” (Пассмор Дж. Сто лет философии. М., 1998, с. 301).

Именно в этом, если отвлечься от некоторых других осложняющих деталей, состоит “крах” критериев демаркации — четко отделить науку от метафизики достаточно трудно. Столь же трудно отделить науку от псевдонауки, границы здесь тоже являются весьма неточными и зыбкими. Но все эти трудности еще не означают того, что можно вообще упразднить всякие разграничения между наукой и не-наукой — метафизикой и псевдонаукой. Метафизика в той или иной мере может присутствовать в науке, однако мы все же можем ощутить различия между явно метафизическими и явно научными теориями, скажем, между механикой Ньютона и системой Георга Гегеля или концепцией идей Платона.

Этот эффект можно уподобить различиям между цветами в спектре — они сводятся лишь к длине световой волны, и в этом смысле тоже имеет место крах демаркации. Тем не менее, мы всегда способны отличить зеленый цвет от красного. Кроме того, нет четких границ между психическим здоровьем и психической болезнью. Однако некоторые случаи настолько несомненны, что человека приходится принудительно помещать в психиатрическую больницу. И уже само то, что мы вообще говорим о присутствии метафизических элементов в научной теории, свидетельствует о том, что мы эти элементы каким-то образом опознаем.

Хотя границы между наукой и не-наукой оказываются не четкими, при этом всегда можно найти концепции, которые к науке явно не относятся. Есть спорные случаи, но их наличие не означают несостоятельности и ненужности самих попыток демаркации. В природе вообще немало постепенных переходов между вещами, тем не менее, мы все же вынуждены так или иначе проводить границы между ними и отличать одно от другого.

Очень часто мы не в состоянии четко ограничить явление или понятие, хотя постоянно и, как кажется, вполне успешно пользуемся соответствующими терминами. Приведу, в связи с этим, пару своих примеров. Первый пример вполне тривиален — систематики бесконечно спорят о границах между различными таксонами — систематическими группами организмов. Некоторые дробят тот или иной таксон, другие объединяют их. Некоторые придают ранг видов подвидам, другие, напротив, объединяют виды, придавая им статус подвидов. Можно, конечно, считать подобные занятия скучными и тупиковыми, однако деятельность по выявлению границ между таксонами совершенно необходима. Это приходится делать хотя бы потому, что более интересные исследования без всего этого становятся невозможными — мы в своих публикациях просто обязаны указывать соответствующие латинские названия животных, с которыми работаем.

Второй пример условности границ из этологии — науки о поведении животных. Здесь, в частности, существует проблема определения того, что такое агрессия. Вопросу трудностей дефиниции этого понятия специально посвящена статья Роберта Хайнда, автора классического учебника по этологии. Статья так и называется – “Агрессивное поведение. Трудность определения” (Hinde R. Aggressive behaviour. The difficulty of definition // Biological Basis of Human Social Behaviour. 1974). Дональд Дьюсбери, автор другого известного этологического учебника по поводу агрессии также сообщает: “главная трудность состоит в очевидной невозможности дать адекватное определение, которое было бы приемлемым в отношении животных”. Вместе с тем он вынужден признать: “все мы “знаем”, что именно имеем в виду, когда говорим об агрессии” (Дьюсбери Д. Поведение животных. М., 1981, с. 125).

Однако трудность дать точное определение феномену агрессии и провести четкую границу между агрессивным и неагрессивным поведением еще не означает того, что мы во всех случаях не в состоянии отделить одно от другого. Достаточно встретится в темном переулке с группой пьяных подростков и теоретические сомнения на счет фиктивности феномена агрессии у вас быстро испарятся. Точно также у вас исчезнут сомнения в существовании псевдонауки, если Вы столкнетесь, скажем, с напористыми сторонниками “новой хронологии” Анатолия Фоменко, или с лицами, всерьез изучающими гороскопы, или если вы вспомните о Трофиме Денисовиче Лысенко.

Пытаясь разграничить науку и не-науку, конечно, всегда будут спорные случаи, когда трудно будет понять, что перед нами — “оригинальная” научная концепция или псевдонаука. Тем не менее, многие решения о не-научности той или иной доктрины оказываются настолько обоснованными, насколько вообще могут быть обоснованны человеческие решения.

В своих бесчисленных статьях и выступлениях Мейер бесконечно повторяет тезис философа науки Ларри Лаудана о крахе критериев демеркации. Однако от модных философов науки вообще можно услышать множество, так скажем, интересных вещей. Но неужели нужно слепо верить всему, что говорят философы науки, имеющие ауру самых современных и модных?

В постпозитивистской философии науки в середине 70-х годов XX века в самом деле сложилось представление о том, что сама попытка сформулировать внятные критерии научности являются анахронизмом, простительным лишь для непрофессионалов. Однако такой эпистемологический релятивизм может быть без труда использован для интеллектуальной реабилитации в том явно ненаучных форм знания, например, астрологии.

Этому обстоятельству уделяет внимание, в частности, отечественный философ и методолог науки Борис Пружинин в статье ““Звезды не лгут”, или астрология глазами методолога”, опубликованной в сборнике “Критический анализ ненаучного знания” (М., 1989). Он напоминает об одном известном скандале. В 1975 году группа из 186 ученых, включая 18 лауреатов Нобелевской премии, опубликовала в американском журнале “Гуманист” заявление, в котором высказывалась озабоченность по поводу распространения в обществе астрологических суеверий. Тремя годами позже авторы получили язвительный отклик со стороны известного методолога науки Пола Фейерабенда. “Соображения” по поводу заявления 186-и Фейерабенд изложил в своей скандально известной книге “Наука в свободном обществе” (“Science in a Free Society”, 1978).

Отчасти отклик Фейерабенда был эпатажем известного анархиста от философии науки, человека любящего защищать общество от “научного фашизма”. Однако этот философ на самом деле не сильно защищал астрологию как таковую. Он просто утверждал, что наука сама не является вполне строгим знанием, в ней тоже присутствует множество сомнительных предрассудков, а потому ученым лучше бы заняться собственными проблемами. Словом, кто без греха пусть первым бросит в нее камень, не нужно сильно обижать эту сомнительного поведения девицу.

В других своих работах Фейерабенд защищал от критики не только одну астрологию, он вообще полагал, что пришло время реабилитировать все так называемые вненаучные формы знания — философ имел в виду оккультные и мифологические построения прошлого.

Примером здесь могут служить некоторые места из другой скандально известной книги Фейерабенда — “Против метода: Опыт анархической теории познания” (“Against Method: Outline of an Anarchistic Theory of Knowledge”, 1975). Израильский философ науки Джозеф Агасси назвал проект реанимации танцев дождя американских индейцев реакционным предприятием. “Но почему реакционным?”, — пафосно вопрошал Фейерабенд. А еще в книге “Против метода” он сообщил, что рационализм, возможно, разрушает парапсихологические способности человека, и до экспансии рационализма танцы дождя вполне могли быть действенной процедурой (Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986, с. 509). В книге “Наука в свободном обществе” (1978) Фейеребенд также сообщил:

“Наука гораздо ближе к “мифу”, чем готова допустить философия науки. Это одна из многих форм мышления, разработанная людьми, и необязательно самая лучшая” (Там же, с. 450).

Совершенно очевидно, что подобный релятивизм открывает возможности для стирания всех существующих границ между наукой и не-наукой, в том числе между астрономией и астрологией. Но означает ли это то, что астрология тоже достойна уважения?

В философии науки в середине 70-х годов сложилось представление об условности, релятивности научных норм, о том, что наука — это живой социокультурный процесс, который не позволяет сформулировать некие абсолютные критерии научности. Возникло также представление о том, что само научное знание отягощено множеством дефектов и предрассудков. Эта идея породила представление о том, что попытки провести четкую границу между респектабельной наукой и формами знания, имеющими репутацию ненаучных, обречены на провал и являются проявлением ханжества.

Как замечает Пружинин, в том историческом контексте такого рода соображения философов науки можно было понять. Однако по мнению Пружинина современное состояние науки требует освобождения от эпистемологического релятивизма. В связи с этим он комментирует известное место из Евангелия от Иоанна — “кто из вас без греха, первый брось в нее камень” (Ин. 8:7). Означает ли это то, что мы по причине своей греховности вообще не имеем никакого права судить о ближних? Пружинин по этому поводу пишет, что без оправдания права судить ближнего эта евангельская притча превращается в забавный анекдот и свидетельствует лишь об интеллектуальной изворотливости Иисуса Христа.

Все это вполне можно применить к философии науки 70-х годов. В этот период она много говорила об условности научных норм и о дефектах научной рациональности, но эта условность на самом деле не означает полного отсутствия нашей способности судить о мере научности тех или иных концепций. Задача методологии науки как раз и состоит в том, чтобы совершенствовать научные нормы, а не бессильно констатировать дефекты научного знания и оправдывать явно несостоятельные доктрины.

В сборнике “Философия науки и оккультного” (“Philosophy of Science and the Occult”, 1982) одновременно с откликом Фейерабенда на заявление 186-ти была опубликована статья философа Эдварда Джемса “Отвергая астрологию и другие иррациональности”, в которой высказывался вполне трезвый подход к проблеме демаркации в данном конкретном вопросе. Философ утверждал — критерии научности, конечно, до известной степени условны. Однако вопрос о научности/ненаучности астрологии стоит рассматривать, учитывая весь комплекс критериев. При этом окажется, что нарушение стандартов научности явно превысит здесь некую интуитивную меру (Пружинин Б.И. “Звезды не лгут” или астрология глазами методолога//Критический анализ ненаучного знания. М., 1989, с. 60). И то же самое имеет смысл сказать о креационизме.

Вернемся теперь к соображениям Стивена Мейера и Дж.Морлэнда. Эти авторы почему-то полагают, что наличие в ряде случаев проблем разграничения вообще означает нашу полную неспособность отделять науку от метафизики и псевдонауки. При этом оба они пользуются цитатами из Лаудана, который, в частности, высказался так:

“Если мы хотим придерживаться здравого смысла, нам следует отбросить термины типа “псевдонаука” и “ненаучный”; это всего лишь пустые фразы, отражающие наши эмоции; и в этом качестве они пристали скорей риторикам и политикам, нежели исследователям” (цит. по Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 43; Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения”? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 69).

Кроме того, Морлэнд использует другое высказывание Лаудана, который заметил, что попытки демаркационистов коренятся в желании разграничить убеждения “трезвые” и “нетрезвые”, “достойные уважения” и “безумные”, “обоснованные и безосновательные”. Истоки подобных попыток, как замечает Морлэнд, состоят не в трезвом мышлении, а в полемических баталиях (Морлэнд Дж. Теистическая наука и методологический натурализм // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 43). Но разве между “обоснованными” и “безосновательными” теориями вообще нет никаких различий? И стоит ли бездумно повторять все, что говорит Лаудан?

Мейер, однако, соглашается с тем, что среднестатистическому научному работнику высказывания Лаудана могут показаться “в лучшем случае антиинтуитскими” (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: Возможна ли научная “теория Творения”? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 70). В самом деле, кажется очевидным то, что рядом с наукой могут существовать различные формы псевдонауки, например, астрология или “новая хронология” Анатолия Фоменко. Концепции такого рода кажутся откровенно ненаучными, но ведь используя стратегию Мейера, становится возможным посомневаться и в этом.

Конечно, полностью размыв границы между наукой и псевдонаукой, мы тем самым избавим креационизм от обвинений в ненаучности (нет критериев – нет проблемы!), но будет ли все это состоятельной стратегией защиты теории? Ведь без критериев научности будет невозможно доказать также то, что креационизм все же вмещается в рамки науки.

Если же нет никаких внятных критериев демаркации, сама наука оказывается фикцией. В принципе ничего не мешает занять в том числе и такую деструктивную позицию. Дело, однако, не только в ее деструктивности, дело также в том, что Мейер и Морлэнд проявляют явное двоемыслие. Когда нужно защититься от обвинений креационизма в ненаучности ими выдвигается тезис о крахе критериев демаркации, а когда им очень хочется придать креационизму респектабельные формы, они же предпочитают называть креационизм научной теорией.

Обращу в связи с этим на то, что Мейер обозначил цель одной из глав своей статьи в том, чтобы доказать, что “научная теория разумного замысла или творения возможна” (Там же, с. 64), а последнюю часть своей статьи он вообще обозначил заголовком “К научной теории творения”. Более того, в самом названии его статьи есть подзаголовок – “возможна ли научная “теория Творения”?”. И совершенно очевидно, что этим самым он явно обнаруживает желание обосновать научный статус креационизма. Однако, повторюсь, если критерии демаркации вообще отсутствуют, зачем тогда высказывать тезис о научности креационизма?

Морлэнд, ссылаясь на Лаудана, также настаивает на невозможности демаркации, однако при этом он нелогично пользуется термином “теистическая наука”. Но если таковая действительно существует, опять же, зачем заниматься развенчанием критериев демаркации? Нужно или отказаться от самого термина “наука”, или оставить в покое сомнительные аргументы философа Лаудана и попытаться хотя бы как-то обозначить границы науки, а затем показать, что “теистическая наука” вполне в них вмещается. Двусмысленность позиции Мейера и Морлэнда можно проиллюстрировать также высказыванием Стивена Реулэнда, который разместил на сайте TalkDesign.org серию афоризмов о теории Разумного Замысла. В вольном переводе один из них звучит примерно так:

“Философы не могут договориться, где точно пролегает граница между наукой и не-наукой, следовательно, все что угодно можно назвать наукой, если мы этого сильно захотим” (http://talkdesign.org/cs/quixotic_message).

Обращу внимание еще на одну деталь — когда современные философы говорят об относительности научных норм, это вызывает у Мейера горячую поддержку, но когда те же самые философы говорят об относительности моральных норм, это уже едва ли будет им одобрено. Не одобряется креационистами также тезис об условности границ между видами или вернее “родами”-“бараминами”, сотворенными Богом (Быт. 1:21, 25). Они уверяют, что здесь все четко отделено друг от друга, и это несмотря на то, что систематики бесконечно занимаются объединением и разделением таксонов.

Креационисты также склонны проводить четкую разграничительную линию между человеком и видами антропоидов, так или иначе претендующими на роль “переходного звена”. Вернее так, все эти “переходные звенья” они относят либо к человеку, либо к обезьянам. При этом замечу — сами они постоянно путаются, кого считать еще обезьяной, а кого уже человеком. Кроме того, креационисты вообще склонны не видеть никакого сходства между человеком и высшими приматами. Скажем, в статье Джона Оллера и Джона Омдала из того же сборника “Гипотеза Творения” (Симферополь, 2000), где опубликована статья Мейера, утверждается, что у обезьян в принципе отсутствует способность создавать абстракции и пользоваться языком, хотя это явно не соответствует действительности. Иными словами, когда нужно, четкие границы этими людьми очень хорошо замечаются, когда не нужно — эти самые границы ими в упор не видятся.

При этом, однако, оговорюсь — Мейер вовсе не считает, что имеет смысл отменить всякие разграничения. Его стратегия на самом деле не подразумевает абсолютного эпистемологического релятивизма. Он вслед за Лауданом говорит об ином, а именно о том, что не стоит априори дискриминировать креационизм, исходя из неких абстрактных критериев научности. Вместо этого имеет смысл перевести внимание с проблемы научности/ненаучности на более жизненно важный вопрос — соответствует ли данная теория истине или нет? Согласно Мейеру отделить науку от не-науки почему-то нельзя, а вот отделить истину от не-истины всегда можно. Мейер высказывается по этому поводу так:

“На самом деле, нам важно узнать не то, научна теория, а то, истинна она или ложна, обоснована или бездоказательна, достойна нашего доверия или нет. Мы не можем решить, истинна ли теория и достойна ли она нашеuо доверия, применив к ней набор абстрактных критериев, претендующих на то, чтобы загодя объяснить нам, как устроены все хорошие научны теории и как они вообще должны выглядеть… Оценивая доказательства истинности той или иной теории, мы не можем подменять эмпирическую оценку абстрактными размышлениями о природе науки” (Мейер С. Методологическая равнозначность теорий разумного замысла и естественного происхождения жизни: возможна ли научная “теория творения” // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 70, 97).

Однако если опять же верить многим нынешним философам, особенно постмодернистам, и приводить без разбора их цитаты, придется признать, что между истиной и не-истиной тоже нет четких границ, а потому заявленная позиция, призывающая к разграничению истины и не-истины тоже, окажется безнадежно отсталой, тупиковой и неинтересной.

Забудем, однако, о “крахе” демаркации в вопросе разграничения истины и не-истины и воспользуемся стратегией Стивена Мейера— займемся не вопросом научности/ненаучности теории, а только тем, соответствует ли она истине. Проблема здесь состоит в том, что, избавившись от проблемы разграничения науки и не-науки, и обратившись к проблеме разграничения истины и не-истины, мы все равно рано или поздно возвратимся к критериям научности, поскольку вопрос о том, что считать истиной, зависит от того, к какой процедуре ее получения мы испытываем доверие.

Для контраста к подходу Лаудана имеет смысл обратить внимание на философию Карла Поппера. Он рассказывал о начале своей карьеры философа следующее — его не интересовало, является ли та или иная теория истиной, он прекрасно понимал, что наука часто ошибается, а псевдонаука может случайно на истину наткнуться. Дело в самих методах научной деятельности — они не является гарантией получения истины, и все же лучше следовать им.

Дело в том, что методы получения истины различаются в науке, философии и теологии. В частности, своим способом получения истины пользуются теологи, и очевидно, что размышления над священными текстами явно отличают теологическую истину от истины научной. Характерные для метафизики абстрактные размышления о природе вещей тоже весьма отличаются от свойственных науке размышлений над эмпирическими фактами. Таким образом, говоря об истине, есть смысл помнить, каким методом ее получения мы пользовались, а различия в методах неизбежно возвращают нас к демаркации, разграничению форм интеллектуальной деятельности. То есть мы возвращаемся к разграничению теологии, метафизики, науки и псевдонауки, а также к попыткам обнаружения соответствующих критериев научности.

Замечу, в связи с этим то, что сам Мейер, отвергнув проблему демаркации, вынужден невольно возвратиться к ней. Мейер утверждает, что главное — это истина, а не критерии научности. Но в приведенной выше цитате Мейера рядом с требованием отказа от критериев научностям у него появляется требование проверки истинности теории, которую он усматривает в ее “эмпирической оценке”. Однако возможность “эмпирической оценки” — это и есть критерий верифицируемости логических позитивистов, в состоятельности которого Мейер сомневается.

И можно лишь удивляться тому, что философом науки, каковым является Мейер, явно несостоятельный аргумент об отсутствии у нас всякой способности различить науку и не-науку так активно поддерживается. На мой взгляд, причина этого состоит вовсе не в дефиците образованности или способности логично мыслить. Дело скорее в ином, а именно в том, что в данном случае это самое мышление искажено интересами. Интерес Мейера и его коллег очевиден и состоит в том, чтобы, пользуясь трудностями демаркации, защитить креационизм от обвинений в ненаучности, несмотря на все издержки отрицания демаркации. И как тут не сослаться на авторитет философа наука Лаудана, ведь он весьма известен и, надо полагать, всегда говорит истину в последней инстанции.

Замечу также, что Мейер в конце концов сам признает — если освободиться от всех критериев демаркации, предпринятое им сравнение неодарвинизма и креационных теорий зашло в тупик — мы просто не в состоянии сказать что-либо внятное относительно научного или ненаучного статуса наших теорий. Но поскольку представление о возможности демаркации продолжает разделяться научным сообществом, он предлагает сравнить креационизм и неодарвинизм при помощи существующих критериев:

“Поскольку та идея, что демаркация вообще не действенна, все еще вызывает у многих сомнения, в следующем разделе мы рассмотрим некоторые частные демаркационные аргументы, выдвинутые сторонниками теории происхождения против теории разумного замысла” (Мейер С. Методологическая равноценность теорий Разумного Замысла и естественного происхождения жизни: возможна ли научная теория Творения? // Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 71).

Подчеркну, Мейер сравнивает наши теории не по содержательным причинам, а лишь из снисхождения философа к метафизической безграмотности научных работников. При этом Мейер подробно анализирует только три претензии к креационным теориям, а именно то, что они не дают объяснений путем апелляции к законам природы, имеют дело с наблюдаемыми/ненаблюдаемыми вещами и не поддаются проверке. Мейер при этом утверждает, что во всех этих трех аспектах креационизм и теорию эволюции можно рассматривать на равных.

Креационизм даже не пытается сформулировать какие-либо законы Творения, но эволюционная биология тоже не в силах сформулировать законы эволюции. Что же касается требования наблюдаемости процессов, то обе теории — креационизм и эволюционизм — апеллируют к ненаблюдаемым вещам. Креационисты апеллируют к идее невидимого Творца, а эволюционисты — к макроэволюции, которая тоже недоступна прямому наблюдению, поскольку протекает слишком медленно. Если же говорить о возможности проверки, она в обоих случаях возможна. Прошлое оставляет свои следы, и это основа для построения сценариев прошлого. Сценарии прошлого вполне доступны для косвенной верифицикации. В частности, их можно проверить при помощи палеонтологических фактов.

Но можно ли сказать, что обе теории вообще методологически равноценны в аспекте критериев научности? Я думаю, что это не так. Креационизму можно предъявить весомые претензии в “методологическом тесте” критерия фальсифицируемости. Креационизм не выдерживает испытание в этом тесте, однако этот вопрос уже подробно обсуждался нами выше. Кроме того, креационизм не выдерживает испытания при помощи иных, более элементарных критериев научности, и этот вопрос еще будет обсуждаться во второй статье этой дилогии.

ТАВТОЛОГИЯ ФОРМУЛЫ ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА И ПРОБЛЕМА ФАЛЬСИФИЦИРУЕМОСТИ НЕОДАРВИНИЗМА

Одна из специфических претензий к неодарвинизму, постоянно предъявляемая креационистами, состоит в том, что формула естественного отбора — “выживание наиболее приспособленных” — является тавтологией, а потому находится за пределами эмпирической науки. Данная статья посвящена анализу именно этой претензии. Но, прежде чем приступить к анализу проблемы, хотелось бы уточнить, что указанное выше определение естественного отбора не принадлежит самому Чарльзу Дарвину. Оно было придумано английским философом-позитивистом Гербертом Спенсером. Однако сам слоган понравился Дарвину и был использован им в очередном издании “Происхождения видов”, вышедшем в 1866 году.

Итак, выживают наиболее приспособленные, но кто эти загадочные наиболее приспособленные? Если вдуматься в само понятие “наиболее приспособленные”, то окажется, что перед нами те, кто выжил. Если бы теория естественного отбора утверждала, что выживают особи, у которых самые длинные ноги или самая высокая скорость бега, ее не трудно было бы проверить. Дело, однако, в том, что нам трудно заранее сказать, кто выживет в борьбе за существование, а потому наиболее приспособленными оказываются выжившие особи.

Это означает, что формула естественного отбора — “выживание наиболее приспособленных” — оказывается тавтологией, а поскольку тавтологию по определению нельзя опровергнуть, в аспекте критерия фальсифицируемости Карла Поппера концепции естественного отбора можно предъявить претензию в неопровержимости и, следовательно, в ненаучности. И когда неодарвинисты утверждают, что креационизм ненаучен, креационисты немедленно вытаскивают этот аргумент и заявляют, что сам дарвинизм находится за пределами науки, поскольку формула естественного отбора основана на тавтологии, а потому ненаучна.

Этот аргумент используется креационистами достаточно часто. Я обнаружил его, например, в книге патриарха креационизма Генри Морриса “Сотворение и современный христианин” (М., 1993). Он подробно излагается также в книге Дуэйна Гиша “Ученые-креационисты отвечают своим критикам” (СПб., 1995, с. 27). Кроме того, на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь) висит статья Стивена Голдберга “Фактор наибольшей приспособленности”, где “аргумент от тавтологии” опять же формулируется. Приведу в связи с этим одно высказывание Голдберга:

“Какой бы вид ни выжил, он автоматически зачисляется в разряд наиболее приспособленного, и тем самым объясняется “выживание”. Если динозавры выживают, а таксы нет, получается, что динозавры более “приспособлены”. Если таксы выживают, а динозавры нет, получается, что таксы более “приспособлены”. Дарвин не может проиграть. А в науке тот, кто не может проиграть, не может и выиграть” (https://www.scienceandapologetics.com/stati/384-faktor-naibolshey-prisposoblennosti.html).

Среди отечественных креационистов “аргумент от тавтологии” механически использовал отец Даниил Сысоев в своей статье “Эволюционизм в свете православного вероучения”, опубликованной в программном креационном сборнике “Шестоднев против эволюции” (Сысоев Д. Эволюционизм в свете православного вероучения//Шестоднев против эволюции. М., 2000 // http://shestodnev.narod.ru/sbornik/rev_dsysoev_vsvete.html).

Присутствует этот аргумент также в двух текстах Сергея Головина – в книге “Логика и Библия” (Симферополь, 1999), а также в книге “Эволюция мифа. Как человек стал обезьяной”, выдержавшей множество изданий. Этот аргумент Головин повторил также в интервью газете “Для себя” (2000, № 31). Ниже я еще раз проиллюстрирую “аргумент от тавтологии” при помощи высказывания Головина из книги “Эволюция мифа. Как человек стал обезьяной”:

“Те или иные утверждения могут либо соответствовать реальности, либо — не соответствовать ей; это же просто не нуждается в реальности. Оно имеет замкнутую структуру, и одно понятие в нем определяется из другого… Любые аналоги — погружаемость наиболее потопляемого, цветистость наиболее раскрашенного и тому подобное — лишь жалкие подобия этого гениального порождения человеческого разума. Любой школьник сейчас знает, что автором этого шедевра является Чарльз Роберт Дарвин” (Головин С.Л. Эволюция мифа. Как человек стал обезьяной. Новосибирск, 2000, с. 23).

Добавлю к этому еще и то, что “аргумент от тавтологии” обсуждался также в 1982 году в ходе судебного процесса в Арканзасе по поводу преподавания креационизма в школах.

При этом, однако, замечу, “аргумент от тавтологии” вовсе не является выдумкой креационистов. Тавтологичность формулы Герберта Спенсера была замечена давно и обсуждалась многими очень известными биологами. В Дарвиновской лекции Карла Поппера “Естественный отбор и возникновение разума”, прочитанной в Кембридже в 1977 году и опубликованной затем в журнале Dialectica (1978, vol. 32, № 3-4, p. 339) философ в связи с этим упоминает очень известных биологов — Ронлада Фишера, Джона Холдейна, Джорджа Симпсона и Конрада Уоддингтона. В своей лекции Поппер особо ссылается на Уоддингтона, который признавал наличие тавтологии и в то же время отмечал огромную объясняющую силу теории естественного отбора. Уже в этом обстоятельстве Уоддингтон усматривал некую странность, свидетельствующую о том, что вопрос о тавтологии не столь однозначен, как это иногда принято думать (Поппер К. Естественный отбор и возникновение разума // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с. 80).

Проблема тавтологии формулы естественного отбора обсуждается также в двух книгах философа науки и известного критика креационизма Майкла Рьюза — в переведенной у нас книге “Философия биологии” (М., 1977) и в непереведенной книге “Защищенный дарвинизм” (“Darwinism Defended”, 1982).

К сожалению, я не знаю, кто первым обратил внимание на тавтологичность формулы естественного отбора, придуманной Гербертом Спенсером. Подозреваю, что первым в этом смысле был Роналд Фишер. Однако, насколько я понял, эта проблема стала широко известна в академической среде главным образом благодаря Попперу. И в самом деле, было бы странным, если бы Поппер, создатель критерия фальсифицируемости прошел мимо описанной выше тавтологии. Научная теория согласно Попперу должна быть потенциально опровержимой, а тавтология, повторюсь, в принципе не может быть опровергнута, и это прекрасный повод отказать теории естественного отбора в научном статусе. Именно такой ожидаемый вывод сделал Поппер, и креационисты радостно ухватились за него.

В этом смысле весьма известным стало одно место из интеллектуальной автобиографии Поппера “Неоконченный поиск” (“Unended Quest/ An Intellectual Autobiography”, 1974), а именно из главы “Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа”. У нас она была опубликована в качестве отдельной статьи в журнале “Вопросы философии” (1995, № 12, с. 42). В ней Поппер пишет об успехах дарвинизма, которые имеют место, несмотря на “почти тавтологический характер формулировок”. Далее, через пару страниц Поппер прямо формулирует претензию к тавтологичности формулы естественного отбора. Он пишет следующее: “Утверждать, что живущие в настоящее время виды приспособились к своей среде — это в действительности высказывать почти тавтологию”.

Думается, в устных лекциях “аргумент от тавтологии” Поппер высказывал давно. Однако в текстах Поппера этот аргумент впервые появился в лекции философа, посвященной Артуру Комптону, прочитанной им в 1965 в Вашингтоне. В качестве статьи “Об облаках и часах: Подход к проблеме рациональности и человеческой свободе” эта лекция потом вошла в книгу Поппера “Объективное знание. Эволюционный подход” (“Objective Knowledge. An Evolution Approach”, 1972).

В этой статье философ опять сообщает, что формула Спенсера носит “тавтологический или почти тавтологический характер”, а потому находится за пределами науки. Однако, как это ни странно, но Поппер уже в этой лекции отрекается от своих претензий к тавтологичности формулы отбора. Поппер при этом публично кается и сообщает — “я вынужден прийти с повинной”. Далее он утомительно, в двенадцати пунктах, пытается распутать тавтологию, и, судя по тексту, он уверен, что ему это удалось сделать (Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983, с. 538).

Сама техника решения проблемы тавтологии, предложенная Поппером, еще будет обсуждаться ниже. Странность, однако, состоит в том, что лекция “Об облаках и часах” была прочитана Поппером еще до выхода его автобиографии “Неоконченный поиск” (1974), в которой он вновь высказывает претензии к “почти” тавтологичному характеру формулы естественного отбора. Еще один пример использования Поппером “аргумента от тавтологии” – это его статья “Два облика здравого смысла: Аргументы за реализм здравого смысла и против теории познания здравого смысла”, которая также вошла в книгу “Объективное знание. Эволюционный подход” (1972). В ней Поппер пишет следующее:

“Центральной проблемой эволюционной теории является следующее: согласно этой теории, животные, плохо приспособленные к их меняющейся окружающей среде, гибнут; соответственно, те, которые выживают (на какой-то определенный момент), должны быть хорошо приспособлены. Эта формулировка почти тавтологична, поскольку “хорошо приспособлены на данный момент” означает примерно то же, что “обладают теми свойствами, которые помогают им выжить до сих пор”. Другими словами, значительная часть дарвинизма имеет характер не эмпирической теории, а является логическим трюизмом” (Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002, с. 74).

Означает ли все это то, что самого Поппера не устроило решение проблемы тавтологии, изложенное им самим ранее в лекции “Об облаках и часах”, и он вновь вернулся к своим претензиям? Мне трудно ответить на этот вопрос, но я хотел бы обратить внимание на другое — в конечном счете Поппер пересмотрел свои претензии к тавтологичности или вернее “почти” тавтологичности формулы естественного отбора. Он признал неодарвинизм вполне научной теорией. Об этом прямо свидетельствует Дарвиновская лекция Поппера “Естественный отбор и возникновение разума”, прочитанная в Кембридже в 1977 году и опубликованная затем в журнале Dialectica (1978, vol. 32, № 3-4, p. 339).

Поппер все же признал то, что концепция естественного отбора научна, но это означает, что он признал несостоятельными также свои претензий к тавтологичногсти формулы естественного отбора. Креационисты пытаются оспорить этот факт. Она, в частности, ссылаются на то, что автобиография Поппера “Неоконченный поиск”, впервые изданная в 1974 году, выдержала несколько изданий (в 1986, 1992 и 1993 годах). При этом претензии к тавтологичности формулы естественного отбора там были сохранены, несмотря на его состоявшееся ранее покаяние. Конечно, Поппер мог бы внести в свою автобиографию соответствующие изменения, но я подозреваю, что он не сделал это потому, что книга была уже написана, а переписывать ее ему показалось делом неправильным, тем более, что в своих претензиях к теории естественного отбора он публично покаялся и даже не один раз.

Замечу, также то, что в интервью, взятом у философа корреспондентом “Scientific American” Джоном Хорганом незадолго до смерти, на вопрос по поводу тавтологичности формулы естественного отбора последовала реплика философа: “Наверное, это было слишком, — махнул рукой Поппер. — Я не отношусь догматически к своим взглядам” (Хорган Дж. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., 2001, с. 63).

Используя антидарвинистские высказывания Поппера, креационисты обычно подменяют сам анализ проблемы ссылками на авторитет известного философа. Однако на самом деле важнее знать не то, что говорит тот или иной великий человек, а сама суть дела. Поэтому ниже я попытаюсь рассмотреть по существу вопрос о том, является ли формула естественного отбора тавтологичной и можно ли здесь усмотреть какой-либо аргумент в пользу ненаучности неодарвинизма?

Как я уже сообщал, попытка разобраться с “аргументом от тавтологии” содержится, в частности, в книге философа науки Майкла Рьюза “Философия биологии” (М., 1977). В связи с этим прежде всего я изложу некоторые его соображения. Рьюз замечает, что формула отбора, придуманная Гербертом Спенсером, не является тавтологией в строгом смысле этого слова. От себя замещу, что ее скорее вслед за Поппером стоит назвать “почти” тавтологичной. Связано это именно с тем, что нельзя ставить знак полного равенства между приспособленностью и выживаемостью, хотя бы потому, что благодаря случаю выживают в том числе явно ущербные особи — естественный отбор всегда размыт случайностями, а потому выжившие — это не только самые приспособленные (Рьюз М. Философия биологии. М., 1977, с. 67).

Аналогичное уточнение делает уже сам Поппер. Так, в Дарвиновской лекции “Естественный отбор и возникновение разума”, прочитанной в Кембридже в 1977 году и опубликованной затем в журнале Dialectica (1978, vol. 32, № 3-4, p. 339) Поппер ссылается на генетический дрейф — случайные события в популяциях. Благодаря этому выживают не всегда наиболее приспособленные особи. Однако это лишь некая, не слишком существенная поправка к “аргументу от тавтологии”.

Дело также состоит в том, что тезис о выживании наиболее приспособленных особей вполне можно наполнить содержанием. Это можно пояснить на простом бытовом примере. Допустим, мы имеем группу людей, принимающих участие в азартной игре, в которой важен начальный капитал, сообразительность, память, ловкость рук, удача и еще ряд вещей. В процессе игры происходит постоянный отсев участников. При этом успешность в игре будет определяться по факту победы, и высказывание “выигрывают наиболее успешные” будет, конечно, тавтологией. Тем не менее, очевидно, что успех игрока зависит от чего-то, а именно от набора конкретных качеств, обозначенных выше. И, произнося формулу “выигрывают наиболее успешные”, мы имеем в виду именно это, а потому за формальной тавтологией видится некое вполне конкретное содержание.

В игре ее правила и причины успеха для нас понятны с самого начала, что же касается естественного отбора, то здесь, имея компанию организмов, населяющих тот или иной биоценоз, трудно заранее сказать, кто окажется более успешным. Но ведь это еще не означает того, что качеств, определяющих успешность вида в борьбе за существование нет вообще. Таким образом, за тавтологичностью формулы естественного отбора опять же просматриваются некое вполне конкретное содержание.

Отталкиваясь от формулы “выживание наиболее приспособленных”, можно пойти по стереотипному пути и бессильно обозначить эту формулу в качестве тавтологии, а теорию естественного отбора объявить ненаучной. Но можно размышлять иначе. Сам факт того, что выживают особи, наделенные некими вполне конкретными качествами, есть приглашение к научному исследованию, в ходе которого можно понять, кто и почему выживает в борьбе за существование. Такое исследование наполняет термин “приспособленность” вполне конкретным содержанием, и тавтологичность формулы естественного отбора при этом оказывается некой языковой, логической проблемой.

И еще раз подчеркну — сам Поппер в конце концов отказался от своих претензий в адрес тавтологичности концепции естественного отбора. Причем одно из таких признаний Поппер делает еще в статье “Об облаках и часах: Подход к проблеме рациональности и человеческой свободы”, посвященной Артуру Комптону и прочитанной в Вашингтоне в 1965 году. В ней Поппер, как я уже говорил, пытается утомительно и формально, в двенадцати пунктах распутать проблему тавтологии, и он был уверен в том, что это ему удалось.

Замечу также что формулу естественного отбора по мнению Поппера вообще нетрудно переформулировать так, чтобы исключить из нее какой-либо намек на тавтологию. Так, в Дарвиновской лекции “Естественный отбор и возникновение разума”, прочитанной в Кембридже в 1977 году и опубликованной затем в журнале Dialectica (1978, vol. 32, № 3-4, p. 339) Поппер сообщает следующее:

“Теория естественного отбора может быть сформулирована таким образом, что она оказывается далеко не тавтологичной. В этом случае она не только поддается проверке, но и не является универсальной истиной” (Поппер К. Естественный отбор и возникновение разума // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с. 81.

От себя замечу, что между выжившими и погибшими особями не трудно обнаружить различия, а это означат, что естественный отбор можно зарегистрировать. Именно такое определение дал Роналд Фишер в книге “Генетическая теория естественного отбора” (“Genetic Theory end Natural Selection”, 1930). В своей книге Фишер определил естественный отбор как “дифференциальное воспроизведение”. Это означает то, что выживают и оставляют потомство лишь особи с некими определенными качествами. Данное обстоятельство, как уже говорилось выше, совсем нетрудно проверить, для этого достаточно зарегистрировать наличие статистически значимых различий между погибшими и выжившими особями. И если определить естественный отбор именно так — как дифференциальное воспроизведение — никаких претензий в тавтологичности к такому определению предъявить будет невозможно.

Добавлю к этому еще и следующее — зафиксировать наличие отбора нетрудно, трудно другое — предсказать направление отбора. Но это само по себе еще не означает, что отбор  — фиктивное понятие.

Организм является сложной системой — он состоит из множества элементов и окружен в экосистеме множеством организмов, а потому предсказать, как сложится его судьба в результате борьбы за существование, часто бывает очень трудно. Но почему концепцию естественного отбора следует вообще считать ненаучной? Повторюсь, различие по качествам между выжившими и погибшими особями всегда можно зафиксировать.

В заключение замечу также, что Чарльз Дарвин вовсе не был первооткрывателем концепции естественного отбора. Ее истоки иногда усматривают в некоторых рассуждениях Эмпедокла, Аристотеля и Дэвида Юма. Так, в “Диалогах о естественной религии” Дэвида Юма один из героев — Филон описывает конкретный натуралистический механизм, который может послужить источником порядка в природе. Допустим, рассуждает Филон, элементы природы, в процессе постоянного движения сталкиваются и образуют некие сочетания. Если эти сочетания оказываются удачными, они сохраняются. Это означает, что в природе происходит постоянный отбор упорядоченных структур. Этот отбор может порождать сложные и целесообразно устроенные организмы. Дело, однако, в том, что Чарльз Дарвин, возможно, не читал этой книги Юма.

Добавлю к этому, что Дарвин не был создателем концепции отбора даже среди биологов. Она была сформулирована в начале XIX века английскими натуралистами В.Уэллсом (1813), П.Мэтью (1831) и особенно Эдвардом Блитом (1835, 1837). В связи с этим существует дискуссия по поводу приоритета. Дело в том, что Блит опубликовал в конце 30-е годов XIX века в журнале British Magazine of Natural History две статьи. Дарвин скорее всего знал о них, но почему-то в своей книге не сделал ссылку на эти тексты. По этому поводу в 50-х годах в сообществе эволюционистов имела место оживленная дискуссия. Некоторые дотошные исследователи все же добрались до статей Блита, а по отношению к Дарвину была высказана претензия в плагиате. Однако вопрос в конечном счете остался открытым. Все ж не ясно читал ли Дарвин работы Блита. Не исключено и то, что они читал их, но просто забыл о них.

Этот вопрос обсуждается, в частности, в книге Лео Шиовича Давиташвили “Современное состояние эволюционного учения на Западе” (СПб., 1966) в главе “Дарвинофобия”. Данная проблема обсуждалась также в нескольких статьях, которые ранее висели на сайте организации Ответы Бытия (Answers in Genesis).

И все же между идеями Блита и Дарвина существует одно существенное различие. Блит был креационистом. Он полагал, что естественный отбор сохраняет виды, созданные Богом. Дарвин придал идее отбора совершенно иную форму, он рассмотрел его как движущую силу, способную порождать новые виды. Впоследствии Блит примкнул к теории Дарвина и никаких претензий к нему не предъявляя (Давитащвили Л.Ш. Современное состояние эволюционного учения на Западе. М., 1966, с. 173).

В книге “Несостоятельность теории эволюции” (Симферополь, 2001) Джонатан Сарфати, один из лидеров организации Международное Служение Творения (Creation Ministries International), отколовшейся т Ответов Бытия в отличие от других креационистов, выжимающих из “аргумента от тавтологии” Карла Поппера все, что только можно, предлагает иной взгляд на проблему. Он предпочитает рассматривать концепцию естественного отбора в качестве одного из элементов современного креационизма. Естественный отбор на его взгляд хорошо описывает микроэволюционные события. Сарфати при этом особо подчеркивает приоритет креациониста Эдварда Блита. Однако о том, что Блит в конце концов присоединился к теории Дарвина Сарфати скорее всего по незнанию умалчивает (Сарфати Дж. Несостоятельность теории эволюции. Симферополь, 2001, с. 30).

Специфика понимания креационистами концепции естественного отбора состоит, однако, в том, что они резко ограничивают его возможности и полагают, что он в состоянии лишь ограничивать изменчивость видов, а вернее “родов”-“бараминов”, созданных Богом.

Добавлю к этому еще и то, что Ответами Бытия и отпочковавшейся от нее организацией Международное Служение Творения, к которой принадлежит Сарфати, тезис о тавтологии формулы естественного отбора помещен в известный список “Аргументы, которые, как мы считаем, креавционисты не должны использовать” (Arguments we think creationists should NOT use//http://creation.com/arguments-we-think-creationists-should-not-use; www.answersingenesis.org/get-answers/topic/arguments-we-dont-use).

На взгляд лидеров этих организаций “аргумент от тавтологии” не заслуживает большого внимания и лишь уводит от иных, более реальных проблем неодарвинизма.

Организации Ответы Бытия и Международное Служение Творения заняли в вопросе о тавтологичности формулы Герберта Спенсера вполне здравую позицию — тавтология имеет место, но это лишь некая лингвистическая проблема. В указанном выше списке Международного Служения Творения и Ответов Бытия отмечается, что в научных определениях вообще часто присутствуют тавтологии. Примером может быть хотя бы определение того, что такое электрический заряд. Если заглянуть в энциклопедию, можно убедиться в том, что здесь тоже имеет место логический круг,  а именно электрический заряд определяется как нечто, создающее электрическое поле. Если же посмотреть, что такое электрическое поле, окажется, что это есть некая реальность, создаваемая электрическим зарядом. Но ведь все это еще не означает того, что теория электромагнетизма порочна.

А еще если до конца следовать претензиям к тавтологии теории естественного отбора можно будет посомневаться в состоятельности христианской религии. В самом деле, обратим внимание на то, как постол Павел определил веру. Он сообщил, что вера есть “уверенность в невидимом” (Евр. 11:1). Но ведь это очевидная тавтология. Здесь даже однокоренные слова используются — “вера” и “уверенность”.

Вообще же, добавлю от себя, что есть тавтологии вынужденные и порочные. Пример порочной тавтологии: Франция — это место, где живут французы, а французы — это люди, живущие во Франции. Однако в научных теориях нередко возникают вынужденные тавтологии — многие понятия просто не удается внятно определить, на них можно лишь указать, и делается это через близкое, синонимическое или через противоположное понятие. Цель подобных определений состоит не в строгой дефиниции, а в интуитивном прояснении смысла понятия. Все это можно уподобить рассматриванию себя в зеркале — изображение тавтологично по отношению к оригиналу, но благодаря ему мы видим себя. То же самое имеет место в случае некоторых тавтологических определений— одно понятие проясняет себя, посредством других синонимических понятий.

Дата: 14.06.2019