Исследования интеллекта и языка у животных: стерта ли грань между человеком и животными?

Вячеслав Алексеев

Христианская концепция человека зиждется на представлении о том, что он создан по “образу” и “подобию” Божию. В библейском тексте тезис о том, что человек создан по образу Божию излагается уже в первой главе – в сюжете о сотворении человека (Быт. 1: 26). Здесь, однако, возникает вопрос о том, в каких именно качествах “образ Божий” в человеке обнаруживает себя, и вообще, в чем состоит его отличие от мира животных? Сама проблема уникальности человека обсуждается по меньшей мере с момента возникновения философии. В античной традиции на этот счет высказывались самые разнообразные суждения, и уже тогда оформились две линии – сближение человека с животными и резкое противопоставление их.

Если говорить о противопоставлении человека и животных, то его можно обнаружить, в частности, в философии Платона и Аристотеля. Однако самую крайнюю точку зрения в этом вопросе занимали стоики, которые первыми высказали мысль о том, что животные не способны не только мыслить, но даже чувствовать.

Что же касается линия сближения человека и животных, то она идет от античных материалистов, в частности, от Демокрита. Среди тех, кто сближал интеллектуальные способности человека и животных был в том числе очень известный древнегреческий историк и философ Плутарх, которому принадлежит специальное сочинение об уме животных. И совсем уж противоположную по отношению к Платону и Аристотелю точку зрения развивал классик античной медицины Гален, который утверждал, что качественных различий между человеком и животными вообще не существует.

Если же вернуться к Аристотелю, то он первым высказал идею об иерархии качеств, которую можно обнаружить в человеке. Он, в частности, усматривал в человеке “растительную душу”, “животную душу” и чисто “человеческую” душу. При этом специфику человека Аристотель усматривал прежде всего в его разуме. Аристотель полагал, что животные способны к элементарной рассудочной деятельности, но только человек обладает разумом, а именно способностью понимать суть проблем.

Что же касается Платона, то он уникальность человека усматривал опять же в разуме, которому придавал качество божественного свойства. В философии Платона бессмертный «ум» («нус»), усматривающий сущности понятий, непосредственно истекает из Единого – безличного божественного первоначала. Платон подобно Аристотелю не отрицал то, что животные способны к элементарной рассудочной деятельности, однако бессмертным «умом», по его мнению, обладает только человек.

Термин «нус» был переведен на латинский язык как «разум», или «интеллект». При этом в христианской схоластике, осуществившей синтез Библии и античного наследия, под термином «разум» опять же стала пониматься некая более глубокая, чем рассудок способность человека. Тем не менее, акцент был сделан именно на разуме, и здесь проявился некоторый пересмотр критериев уникальности человека, существовавших у древних иудеев. Они усматривали специфику человека скорее не в разуме, а в способности вступать в особые отношения с Богом.

Я не хочу сказать, что библейское наследие было забыто, но оно было в значительной мере переосмыслено, особенно в связи с тем огромным авторитетом, которым пользовался в христианской схоластике сначала Платон, а затем Аристотель. Нельзя сказать того, что теологи вдруг забыли о «духе» человека. На самом деле антропология Средневековья была сложной дисциплиной, тем не менее, акцент на разуме человека все же был сделан, и это стало культурной традицией Запада.

Это обстоятельство нашло свое отражение, в частности, в самом латинском обозначении человека – Homo sapiens («человек разумный»), придуманным шведским систематиком и христианином Карлом Линнеем. Характерно также и то, что Рене Декарт обнаружил кирпичик несомненного знания именно в мысли: «Я мыслю, следовательно,  существую», сообщил он. Я подчеркну, он заявил не «я чувствую…» и не «я люблю…», а «я мыслю…».

Кроме того, можно привести здесь также высказывание другого широко известного христианского философа и математика Блеза Паскаля, который в своих “Мыслях” написал следующее:

«Человек, несомненно, сотворен, чтобы думать: в этом и главное его достоинство, и главное дело жизни, а главный долг в том, чтобы думать пристойно. И начать ему следует с размышления о себе самом, о своем создателе и своем конце» (Паскаль Б. Мысли//Мир философии: Книга для чтения. М., 1991, с. 18).

Основной смыслом существования человека, таким образом, оказалась именно размышление. Здесь, конечно, прежде всего имелось в виду размышление о вопросах смысла жизни и бытия Бога, но все же это было размышление, а не молитва, не нравственный поступок и не любовь.

Одновременно с наделением человека божественным разумом в европейской культуре была проведена жесткая дискриминационная линия – многие теологи и философы отказали животным в какой-либо способности мыслить. Эта позиция получила гротескное воплощение в философии Рене Декарта, который подобно стоикам лишил животных даже способности к ощущениям, считая их целиком биологическими автоматам. В связи с этим хорошо известно его радикальное высказывание, согласно которому на визги животного, подвергаемого вивисекции, стоит обращать внимание не более чем на скрип плохо смазанного механизма.

Было бы, однако, ошибкой полагать, что именно такой взгляд стал в Европе господствующим. Даже многие философы-картезианцы не заходили так далеко. Замечу также, что наряду с дискриминацией животных в культуре Европы давно существовала линия, идущая от некоторых мистиков и натуралистов, наделявшая животных человеческими свойствами. И все же дискриминация животных явно преобладала. Иммануил Кант (XVIII век), в частности, полагал, что животные вообще лишены разума – они могут быть подвергнуты лишь дрессуре, а не воспитанию. Но опять же при этом всегда находилась оппозиция, в частности, некоторые философы все же усматривали в поведении животных элементы разума. Один из таких примеров является прославленный немецкий философ Иоганн Гердер (XVIII век).

Ситуация стала заметно меняться после публикации книги Дарвина «Происхождение видов» (1859), и особенно после публикации книги «Происхождение человека и половой отбор (1871). В ней Дарвин сообщил, что человек отличается по своему интеллекту от животных только количественно. Этот тезис в дальнейшем высказывался множество раз популяризаторами дарвинизма. Примером может служить, скажем, немецкий «вульгарный материалист» Людвиг Бюхнер, автор переведенной еще до революции на русский язык книги «Психическая жизнь животных» (СПб., 1902). В ней по отношению к животным высказано множество шокирующих антропоморфизмов, в частности, социальная организация муравьев, термитов и пчел откровенно и эпатажно сравнивалась с социальной организацией человека.

Нередко поведение животных действительно представляется удивительно разумным. Примером может служить известный случай – поведение больших синиц в Англии, которые научились вытаскивать затычки из бутылок с молоком, выставляемых у входа в дома молочниками. Произошло это лет пятьдесят назад, и с тех пор синицы вступили в борьбу с молочниками. Когда появились пробки из фольги, синицы стали их расковыривать. Когда молоко стали прятать в коробки, синицы опять же смогли добраться до него.

Можно привести еще множество примеров того, когда животные ведут себя как бы разумно. В книге «Человек находит друга» (“So kam der Mensch auf den Hund”) (1949) один из основателей этологии – науки о поведении животных – Конрад Лоренц перечисляет немало фактов имеющих отношение к поведению собак, явно намекающих на присутствие у них интеллекта. И каждый, кто содержал домашних животных, наверное, найдет свои примеры такого сорта.

Дело, однако, в том, что такое чисто внешнее впечатление может быть весьма обманчивым. Я приведу в связи с этим один конкретный пример из истории зоопсихологии – это конь Умный Ганс, который выступал в цирке в Германии в конце XIX века и демонстрировал феноменальные способности. Конь в том числе «складывал числа», «извлекал корень», «давал ответы на вопросы», выбирая копытом нужную картинку. Комиссии с участием зоопсихологов сначала пришли к выводу о том, что Умный Ганс в самом деле способен понимать вопросы. И лишь потом оказалось, что конь реагировал на мельчайшие движения тела дрессировщика, который непроизвольно для себя подсказывал ему давать правильный ответ (Зорина З.А., Полетаева И.И. Зоопсихология. Элементарное мышление животных. М., 2001, с. 79).

Исследования в этологии и зоопсихологии – науках о поведении животных – шли по пути преодоления подобных ошибок. Более того, науки о поведении животных начались скорее со скепсиса по отношению к интеллектуальным возможностям животных. Этот скепсис нашел выражение в известном «принципе экономии», сформулированном в конце XIX века английским психологом Конвеем Ллойд-Морганом. Согласно «канону Ллойд-Моргана» поведение животного не стоит интерпретировать в качестве проявления высших психических функций, если оно может быть объяснено при помощи функций низших.

И все же в дальнейшем результаты исследований оказались разрушительными именно для представления об уникальности человеческого разума. За время существования наук о поведении животных был накоплен огромный эмпирический материал, который стал вызовом традиционной христианской концепции человека, сложившейся в Европе, согласно которой специфика человека, его “образ Божий” усматривались прежде всего в разуме, языке и сознании. Обсуждению этого вопроса, собственно говоря, и посвящена данная статья. В связи с этим я бы хотел прежде всего ознакомить читателя с результатами некоторых исследований поведения животных. Но прежде имеет смысл высказать несколько замечаний общего характера относительно самой возможности решения подобных вопросов.

Прежде всего, имеет смысл обратить внимание на то, что существуют чисто объективные трудности для решения обозначенных выше вопросов. Эту трудность можно назвать «проблемой «черного ящика»». Ее иллюстрацией может служить эссе философа Томаса Нагеля «Что это такое быть летучей мышью?» (1974), в котором изящно излагается очевидная мысль – независимо от того, сколько мы узнаем о физиологии или поведении летучих мышей, мы никогда не сможем понять, что такое быть летучей мышью и каковы ее внутренние ощущения.

Могу также сослаться, в связи с этим, на одно известное место из «Диалектики природы» Фридриха Энгельса, который неуместно иронизировал по поводу грусти тех, кто сожалеет, что никогда не сможет ощутить «внутренний мир» медоносной пчелы. Между тем, в самом деле, очень грустно то, что наше познание настолько ограничено в своих возможностях, а «внутренний мир» животных для нас настолько закрыт. И это является серьезной проблемой для наших суждений об интеллектуальных и лингвистических способностях животных. Мозг животных способен к весьма сложным вычислениям, и в этом нет особых сомнений. Дело в ином – обладают ли они соответствующими ментальными состояниями?

Судить о наличии/отсутствии таким ментальным состояниям у животных мы можем лишь в том случае, если рассуждаем по аналогии – если поведение человека и животных в неких ситуациях и при решении неких задач оказывается сходным, значит животные, наверное, испытывают аналогичные ментальные состояния. Если животное тоже визжит при нанесении ему раны, значит, оно, скорее всего, способно испытывать боль. И все же это всегда будет рассуждение по аналогии, имеющее статус правдоподобного суждения, а не факта.

Повторюсь, реально заглянуть во «внутренний мир» животного невозможно. В том числе по этой причине в 30-х годах ХХ века зоопсихология переживала кризис – в этот период приобрел популярность тезис о том, что изучать психические состояния животных невозможно в принципе, а потому говорить о таком предмете как зоопсихология вообще нет особого смысла.

Именно потому этот период в науках о поведении животных стал господствовать бихевиоризм (от англ. behaviour – поведение). В соответствии с этой исследовательской программой не стоит вообще задумываться о «внутреннем мире» животных, нужно лишь объективно изучать их поведение, фиксируя реакции животных стимулы. Этот подход, сформулированный американским бихевиористом Джоном Уотсоном, нашел свое воплощение в известной формуле “S – R” (“стимул”-“реакция”), где под «реакцией» понимались мышечные и секреторные действия, которые можно реально зафиксировать при наблюдении за животным в ответ на некий «стимул».

Бихевиористы изучали животных, чаще всего крыс и голубей, исключительно в лабораторных условиях. И хотя поведение животных при этом было явно усеченным, бихевиористами был накоплен огромный эмпирический материал по обучению животных. Дело в том, что лишь самые примитивные животные демонстрируют всегда одну и ту же «реакцию» на один и тот же «стимул». Между тем, у более продвинутых животных обученные и необученные особи различным образом реагировали на одни и те же “стимулы”. Именно феномен обучения животных стал одной из основных тем исследований бихевиористов.

Обычно они осуществлялись в так называемом «проблемном ящике». Сама идея «проблемного ящика» была подсказана американскому бихевиористу Эдварду Торндайку уже упомянутым выше британским исследователем поведения животных Конвеем Ллойд-Морганом, который рассказал Торндайку о том, как его собака научилась отодвигать задвижку в калитке. В связи с этим Торндайк стал помещать животных в ящик, снабженный задвижкой, из которого они должны были научиться выбираться. Затем ящик стали снабжать рычагом, нажатие на который давало животному пищу. Такое устройство сегодня обычно называют “камерой Скиннера” по имени самого известного бихевиориста всех времен и народов Берреса Скиннера. Добавлю к этому лишь то, что он даже свою маленькую дочь Дебору помещал в «камеру Скиннера» и учил ее сигнализировать о необходимости сменить пеленки.

Позднее – в конце 30-х годов XX века – в области наук о поведении возникла такая дисциплина как этология, которая стала вызовом бихевиоризму. Концептуальная схема этологии резко контрастировала с бихевиоризмом. Этологи изучали структуру поведения животных в естественных условиях. При этом их в особой мере интересовали врожденные, инстинктивные стереотипы их поведения.

Как замечает автор классического учебника по поведению животных Дональд Дьюсбери, бихевиористов приводило в ужас отсутствие строгости в экспериментах этологов и их пренебрежение к статистическому анализу полученных данных. В свою очередь, этологов шокировала узость подхода бихевиористов, поскольку те изучали ограниченный набор видов, причем в стандартных лабораторных условиях (Дьюсбери Д. Поведение животных. М., 1981, с. 34).

Дело, однако, состояло не только в возникновении этологии. Параллельно шли изменения в самом бихевиоризме. Обучение может осуществляться бессознательно, на основе условных рефлексов, однако исключить ментальный уровень животных становилось все труднее и труднее.

В результате работ необихевиориста Эдвард Толмена стало понятным, что «реакция» в каждый момент зависит от неких физиологических процессов в самом животном. Позднее стало очевидным, что промежуточным членом между S и R являются также ментальные состояния. Так в науках о поведении вновь появилось представление о психике животных. Этот второй приход в науки о поведении животных психических, то есть ментальных состояний иногда обозначают термином «менталистская революция», или «новый ментализм». Произошло это где-то на рубеже 70-х годов. При этом новое направление в науках о поведении животных было обозначено термином «когнитивная этология».

Если следовать буквальному смыслу данного термина, речь идет лишь состояниях, связанных с мышлением, однако эту дисциплину интересует в том числе вопрос о том, существует ли у животных намеренный выбор, язык, эмоции и воображение. Словом, когнитивных этологов волнует весь спектр психических функций у животных.

И здесь опять же возникает проблема интерпретации экспериментальных данных. Как уже говорилось, приписывая животным ментальные состояния, мы можем лишь рассуждать по аналогии. В известной мере это, конечно, является антропоморфизмом – переносом признаков поведения человека на животных. Но большинство когнитологов все же сочло возможным допустить некоторый «правдоподобный» антропоморфизм. Для такого подхода был даже предложен специальный термин – «критический антропоморфизм» (Гороховская Е.А. Натуралистическая эпистемология и зоопсихология//Философия науки в историческом контексте. СПб., 2003, с. 244).

Вопросы о том, думают ли животные, и переживают ли они состояния сознания, в известной мере является философскими, а значит не решаемыми до конца методами науки. И все же это не означает полного произвола в оценках. Это случай, когда суждения философского порядка можно подкрепить весомыми научными аргументами.

В связи с этим замечу, что некоторые философы сегодня участвует в обсуждении проблем когнитивной этологии. Известным примером в этом смысле может служить философ, «функциональный материалист» Дэниэл Деннет, занимающийся проблемой сознания. Он, в частности, разрабатывает для этологов схемы некоторых экспериментов (Гороховская Е.А. Натуралистическая эпистемология и зоопсихология//Философия науки в историческом контексте. СПб., 2003,с. 246). Добавлю к этому еще и то, что он является соредактором чисто научного журнала «Behavioral and Brain Sciences». И это позволяет еще раз подчеркнуть тесную связь в данном случае науки и философии.

Многие исследователи интеллекта животных склонны не усматривать принципиальных различий между животными и человеком или вернее так – не наделять человека особым привилегированным местом в природе. Известно, что крыса решает задачу по экстраполяции, то есть знает, где именно ждать предмет, передвигающийся за ширмой. Голуби с такой задачей не справляются. Но может ли это обстоятельство быть признаком того, что крыса является богоизбранным существом?

Чтобы провести границу между человеком и животными, а также наделить его особым статусом во Вселенной необходимо некое обоснование, однако чтобы сформулировать его, я хотел бы сначала пролить свет на три вопроса – существует ли у животных интеллект, язык и сознание?

Я бы хотел начать обсуждение указанного выше вопроса, отталкиваясь от текста статьи Джона Оллера и Джона Олмера «Возникновение способности человека к речи: по чьему образу?» из программного сборника движения Разумного Замысла «Гипотеза Творения» (Симферополь, 2000). Общей иллюстрацией к этой статье является образ «пропасти Эйнштейна». Здесь имеется в виду провал, отделяющий мир чувственных ощущений и примитивных понятий от мира абстрактных понятий и языка.

Вообще говоря, в тексте статьи эта «пропасть» на самом деле определяется немного по-разному. В одном месте она фактически приравнивается к «пропасти Декарта», разделяющей материю и мышление (Оллер Дж., Олмер Дж. Возникновение способности к речи: по чьему образу?//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 266).

В других случаях она неявно отождествляется с «пропастью Пирса» (Там же, с. 250, 266). Здесь имеются в виду идея американского философа Чарльза Пирса, который помимо индукции и дедукции выделил еще одну интеллектуальную функцию – абдукцию – операцию, которая создает из ощущений понятия. Создание из конкретного опыта понятий – это вообще таинственный процесс, который до сих пор не очень ясен для нас. Некоторые места статьи Оллера и Омдала можно понять именно в том смысле, что животные в отличие от человека в принципе не способны создавать понятия.

И все же чаще всего в статье Оллера и Омдала речь идет о «пропасти» иного сорта. Из цитаты Эйнштейна, приведенной в тексте их статьи, следует, что он в принципе допускал у животных наличие простых понятий, связанных с ощущениями. Он даже полагал, что в процессе общения животные могут обмениваться соответствующими сигналами. На его взгляд следующим этапом развития интеллекта является образование абстрактных понятий, находящих выражение в словах и устанавливающих отношения между знаками, которые обозначают чувственные ощущения (Там же, с. 244). Именно в этом и состоит «пропасть Эйнштейна».

Оллер и Омдал полагают, что язык существует только у человека. При этом они подчеркивают тесную связь языка и абстрактного мышления. Именно в обладании языком и абстрактным мышлением авторы усматривают причастность человека к миру духа, и здесь они ссылаются на известное место из Евангелия Иоанна: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог» (Иоан. 1: 1). Оллер и Омдал полагают, что упоминание о Слове в данном случае вовсе не обязательно понимать в качестве метафоры. Здесь на их взгляд присутствует явный намек на сверхъестественное происхождение языка.

Обосновывая свою точку зрения, они анализируют известные эксперименты по обучению человекообразных обезьян языкам-посредникам, в частности, амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Цель их статьи – доказать то, что обезьяны на самом деле не способны пользоваться подлинным языком, а результаты экспериментов по обучению обезьян амслену сильно преувеличены. Но так ли это, и можно ли говорить о наличии у животных языка? Прежде я хотел бы обсудить вопрос о наличии у животных интеллекта, а именно способности оперировать понятиями и осуществлять логические операции.

«ДУМАЮТ ЛИ ЖИВОТНЫЕ?» 

Прежде чем говорить о наличии/отсутствии интеллекта у животных, стоит кратко остановиться на самой проблеме определения этого термина. Проблема, однако, состоит в том, что дать адекватное определение понятию «разум» крайне трудно, а по сути невозможно, поскольку разум, или интеллект – это слишком многозначные явления.

Трудно, прежде всего, нащупать грань, начиная с которой можно говорить о наличии интеллекта. Дело в том, что многие простые на первый взгляд функции мозга уже требуют совершения целого ряда сложных операций. Фрэнсис Крик, который после открытия двойной спирали ДНК и работ в молекулярной биологии занялся изучением работы мозга, иллюстрирует это на примере нейрофизиологических механизмов зрения. Ошибочно думать, что зрение сводится к простому отображению предмета на сетчатке. Это на самом деле лишь первый этап, за которым следует исключительно сложный процесс обработки информации и построения образа в головном мозге. Крик по этому поводу замечает:

«Мало кто осознает, каким поразительным достижением является сама по себе способность видеть… Когда задумываешься над тем, какие расчеты должны быть проведены для опознания даже такой обычной картины, как человек, переходящий улицу, то поражаешься тому, что такое необыкновенное число последовательных детальных операций может быть осуществлено без всякого усилия за такое короткое время» (Крик Ф. Мысли о мозге//Мозг, М., 1984, с. 259).

Но можно ли такого рода сложные нейрофизиологические вычисления мозга обозначать словом «интеллект»? Животные не являются механизмами, сделанными подобно компьютерам из железа и пластика. Можно ли в таком случае, руководствуясь принципом «критического антропоморфизма», полагать, что они обладают интеллектом? Думается, что, да.

Как уже было замечено выше, дать общее определение такой разноликой способности как интеллект – достаточно безнадежное предприятие. Но составить себе представление о том, что это такое, можно через перечисление функций интеллекта.

В этом смысле одна из самых простых и важных – это создание понятий, и животные, судя по всему, справляются с этой задачей. Можно уверенно предполагать, что они способны оперировать прежде всего «естественными понятиями». Здесь имеется в виду способность животных классифицировать предметы окружающего мира. В самом деле, животное не может реагировать на каждый конкретный предмет отдельно. Чтобы выжить, оно должно оперировать целыми классами близких по свойствам предметов, с которыми они взаимодействуют в природе. В связи с этим наличие у них «естественных понятий» вполне ожидаемо.

Однако, как оказалось, животные ведут себя так, как будто они способны создавать более отвлеченные «конкретные понятия», связанные с такими параметрами как форма и цвет. Например, голубей можно обучить выбирать кормушку определенного цвета. Нетрудно также добиться того, чтобы они выбирали кормушки определенной формы. Более того, помимо «конкретных понятий» голуби оказались способными создавать простые «абстрактные понятия» – в одном из экспериментов голуби научились выбирать разнообразные фигуры с двусторонней симметрией и отвергать асимметричные фигуры.

Еще более абстрактные понятия удалось обнаружить у ворон, которых вообще отличает среди птиц особый интеллект. Их удалось научить выбирать предметы, пользуясь абстрактными признаками «больше/меньше», «левее/правее», «новизна», «сходство/отличие». Имеется в виду следующее – при предъявлении двух предметов вороны училась выбирать тот, который был больше, или только правый предмет, или предмет, который они ранее они не видели.

Способность создавать простые «абстрактные понятия» достаточно распространена среди позвоночных животных. Более того, она обнаружена также у некоторых высокоорганизованных беспозвоночных животных, например, у медоносной пчелы.

Таким образом, животным не только доступны ощущения, они также способны создавать также простые «абстрактные понятия». В этом смысле они преодолели не только «пропасть Декарта» и «пропасть Пирса», но также «пропасть Эйнштейня».

Еще одна функция интеллекта – это способность совершать логические операции. Простейшая из них – способность к экстраполяции. В частности, оказалось, что при перемещении предмета при попадании его за непрозрачную ширму некоторые животные предвидели движение предмета и ожидали его появление в нужном месте. С этой задачей легко справлялись дельфины, вороны и крысы, а рыбы, амфибии, большая часть грызунов, куры и голуби решать эту задачу не могли.

Кроме того, некоторые животные способны решать более сложные задачи по экстраполяции, явно требующие совершения логических операций. Так, в тесте Дж.Ревеша пища последовательно перемещалась из одной кормушки в другую, и животное должно было предсказать, где будет находиться пища при следующем предъявлении. Такая задача предлагалась воронам, голубям, крысам и обезьянам. Из них с этой задачей справлялись все кроме голубей (Зорина З.А., Полетаева И.И. Элементарное мышление животных. М., 2001, с. 152).

В принципе решение многих логических задач животными можно объяснить результатом интеграции условных рефлексов. И если это интеллект, то весьма ограниченный. Однако, как оказалось, многие виды способны решать логические задачи не методом проб и ошибок, а экстренно, как бы в результате озарения – инсайта. Эта способность еще в первой половине ХХ века изучалась немецким приматологом Вольфгангом Келлером на примере конструирующей деятельности человекообразных обезьян. Они, в частности, оказались способными манипулировать с предметами, например, соединять две палки и строить пирамиды из ящиков, чтобы достать пищу. Обезьяны были способны также к модификации природных объектов и использованию их в качестве орудий – они сгибали палки и отламывали от них ненужные части, то есть в некотором смысле обезьяны были способны создавать примитивные орудия труда.

Выше были рассмотрены относительно простые интеллектуальные операции. Оказалось, однако, что человекообразные обезьяны были способны осуществлять некоторые интеллектуальные операции, кажущиеся достоянием исключительно человека. Это, например, способность к элементарному счету, обнаруженная у шимпанзе Сарой Бойзен.

Шимпанзе Шеба, с которой работала Бойзен, на первом этапе обучалась маркировать количество предметов на подносе. Сначала она делала это при помощи карточек с точками, количество которых совпадало с количеством предметов, а затем при помощи арабских букв от нуля до четырех. На завершающем этапе эксперимента обезьяна должна была обойти три тайника, куда помещались апельсины, общее количество которых не превышало 4. После этого обезьяна должна была на рабочем столике выбрать карточку с цифрой. Обезьяна решала эту задачу, которая была аналогична операции сложения (Boysen S.T.Counting in chimpanzees: Nonhuman principles and emergent properties of number//The Development of Numerical Competence: Animal and Human Models. Ed. by Boysen S.T., Capaldi E.J. N.Y., 1993, p. 39-61).

Добавлю к этому, что способность устанавливать связь между количеством предметов и символами обнаружена не только у высших обезьян, но также у ворон и некоторых попугаев.

Человекообразным обезьянам доступны также некоторые другие операции, которые кажутся чисто человеческими, это, например, рассуждение по аналогии. В частности, в одном эксперименте шимпанзе Саре предлагали две карточки, одна с замком, другая – с ключом. Затем ей предлагали карточку с банкой и на выбор две карточки, одна с ножом для банки, а вторая с кистью. При этом обезьяна чаще выбирала нож (Gillian D.J., Primack D., Woodrooff G. Reasoning in the chimpanzees: I. Analogical reasoning//J Exp. Psychol. Animal. Behav. Processes. 1981, vol. 7, № 1, pp. 1-17).

Вопрос о том, какие качества интеллекта отделяют человека от животных, остается открытым. Вместе с тем, можно полагать, что даже человекообразные обезьяны не способны создавать абстракции второго уровня. Имеется в виду следующее – многие виды животных могут создавать простые «абстрактные понятия», связанные, например, с симметрией фигур, новизной или размером. Но лишь для человека характерно образование абстракций, маркирующих целые классы абстракций. Например, для обозначения предметов используются определенные слова, но существует также абстракции более высокого уровня, которая едва ли доступна самому умному шимпанзе.

СПОСОБНЫ ЛИ ОБЕЗЬЯНЫ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЯЗЫКОМ?

У многих животных обнаружены очень сложные системы коммуникации, но можно ли сказать, что они обладают языком, подобным тому, которым пользуется человек? Проблема здесь заключается в том числе в расшифровке природной коммуникации животных. Дело, однако, в том, что, имея конкретные ситуации, в которых существует животное, а также сопровождающий их акустический и мимический поток сигналов, очень трудно вычленить единицы, обозначающие тот или иной предмет или действие. Это все равно, что попытаться расшифровать японский язык, зная набор звуков, соответствующий чайной церемонии. Трудность вычленения слов связана также с тем, что в языке многое зависит от трудноуловимых нюансов произношения.

В одном из экспериментов Э.Мензела шимпанзе, которая была знакома с тем, где экспериментатор прятал банан, неким образом направляла действия группы других шимпанзе к нужному месту. При этом шимпанзе находилась не впереди группы, а позади нее. В связи с этим оставалось совершенно непонятным то, какие именно сигналы обезьяна использовала для передачи информации о расположения тайника  (Резникова Ж.И. Интеллект и язык. Животные и человек в зеркале экспериментов. М., 2000, с. 204).

Поскольку проблема расшифровки природной коммуникации обезьян оказалась весьма трудной, возник проект их обучения человеческому языку. Сама идея такого эксперимента была высказана еще в XVIII веке французским философом-материалистом Жюльеном Ламетри (Вишняцкий Л.Б. Истории одной случайности. Фрязино, 2005, с. 92), а в первой половине XX века – советским психологом Львом Выготским, а также американским приматологом Робертом Йерксом.

В 40-е годы прошедшего века эксперименты по обучению обезьян языку жестов проводились в Советском Союзе на макакх-резусах, однако успеха они не имели, вероятно, по причине низкого уровня интеллектуальных и коммуникативных способностей этого вида (Там же, с. 92). Успех пришел лишь при работе с человекообразными обезьянами.

Пионером здесь, насколько я понимаю, был Уильям Фурнесс. В 1909 году он приобрел на острове Борнео орангутана. После шести месяцев обучения обезьяна научилась говорить слово «папа»  При этом орангутан под этим словом понимал своего наставника, и на вопрос «где папа?» показывал на него рукой или хлопал по плечу. Позднее Фурнесс выучила орангутана также слову «cup», то есть «чашка».

В 50-е годы супруги Кейт и Кэти Хейз пытались обучить шимпанзе Вики словам человеческого язык. Их воспитанница – шимпанзе Вики – смогла научиться произносить лишь три слова – «мама», «папа» и «cup» (Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 119).

Можно было бы подумать, что этот результат говорит скорее об отсутствии языка у шимпанзе. Однако столь скромные результаты на самом деле могли быть связаны с тем, что попытки обучить обезьян человеческому языку наталкивались на специфическое устройство их гортани. Скажем, Фурнессу, чтобы обучить своего орангутана слову «cup» приходилось отводить лопаточкой назад, а рот закрывать, чтобы он произносил звук не как обычно на вдохе, а на выдохе.

Чтобы преодолеть проблемы морфологии гортани возник проект обучения обезьян жестовому языку глухонемых. В этом смысле сенсационными стали эксперименты супругов Аллена и Беатрис Гарднеров, предпринятые в конце 60-х годов. Они смогли обучить шимпанзе Уошо языку американских глухих – амслену.

Язык жестов вообще лучше подходил шимпанзе. Благодаря работам Джейн Гудолл и других было уже известно, что жестикуляция составляет существенную часть их поведенческого репертуара. Свои результаты Гарднеры опубликовали в престижном научном журнале «Science» (Gardner R.A., Gardner B.T. Teaching sign language to a chimpanzee//Science, 1969, vol. 165, p. 664-672).

Гарднеры не ждали от шимпанзе Уошо особых успехов, однако результаты экспериментов превзошли все их ожидания. Оказалось, что Уошо оказалась способной выучить значение более 130 знаков. К их числу относились следующие знаки:

  • наименования предметов,
  • имена людей и других обезьян,
  • обозначения действий,
  • названия свойств предметов, таких как цвет, размер, вкус, материал.
  • указания мест (внизу, наружи),
  • обозначения эмоциональных состояний (больно, смешно, страшно),
  • оценки (хорошо, плохо),
  • отрицание,
  • местоимения и указательные частицы (ты, я, мне, тебе)
  • наречия (скорее, еще, снова) (Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 155).

Кроме того, Уошо была способна задавать вопросы. Добавлю к этому еще и то, что Уошо не только пользовалась знаками, она также спонтанно связывала их в простые фразы.

После Уошо супруги Гарднеры работали также с другими шимпанзе – Мойей, Пили, Тату и Даром. Кроме того, эксперименты по обучению обезьян амслену были предприняты другими исследователями. В частности, Франсин Паттерсон провела серию экспериментов по обучению амслену шимпанзе Нима и гориллу Коко, а Роджер Футс –  шимпанзе Люси, Бруно и Буна.

Помимо амслена использовались также иные языки-посредники. Так, в экспериментах Дэвида Примэка с шимпанзе Сарой использовал особый язык, в котором слова кодировались пластиковыми жетонами на магнитной доске. В экспериментах Дуэйн Рамбо с шимпанзе Ланой использовался также формализованный язык «йеркиш», где словами служили лексиграммы – значки на клавишах компьютера, которые при их нажатии появлялись на мониторе.

Итоги этих результатов по сути повторяли результаты, полученные супругами Гарднерами – обезьяны осваивали знаки и успешно пользовались ими. Возможно, наибольших успехов при этом добилась горилла Коко, освоившая около 400 жестов.

Тем не менее, никто на самом деле не утверждал того, что обезьяны способны пользоваться языком столь же успешно, как и люди. Различия здесь огромны, и все же коммуникация обезьян соответствовала ряду критериев человеческого языка. В связи с этим я хотел бы воспользоваться критериями языка Чарльза Хоккета и оценить при их помощи коммуникативные способности обезьян.

Одним из наиболее важных критериев наличия языка является семантичность, то есть наличие у знаков-слов определенного значения. Судя по всему, «языковое поведение» обезьян этот тест проходит. В частности, Уошо явно понимала смысл ситуаций. Скажем, когда экспериментатор «случайно» наступал на любимую куклу, Уошо отчаянно сигнализировала, причем не стереотипно, а с вариациями, указывающими именно на понимание ею смысла – «Сьюзен встань», «я прошу встань», «дай мне бэби», «убери ботинок» (Там же, с. 146, 149, 161, 166, 180).

Кроме того, оказалось, что жесты, используемые обезьянами, обозначали целые классы предметов, и обезьяны, судя по всему, понимали границы этих классов и спонтанно распространяли знаки на другие объекты того же класса. Так, слово «бэби» Уошо использовала по отношению ко всем малышам, «собака» – ко всем породам собак. Знак «еще» использовался ею для того, чтобы экспериментатор пощекотал ее, а затем распространила на другие действия. Знак «открой» использовалось сначала для обозначения открытия двери, а затем этот термин опять был перенесен на другие действия, в том числе он использовался Уошо для обозначения открытия буфета, холодильника, кастрюли и, наконец, водопроводного крана.

Еще один атрибут языка согласно Хоккету – это продуктивность. Под этим термином понимается способность создавать новые сообщения, комбинируя исходный запас символов. Примером может служить наименование арбуза, придуманное Уошо, – она обозначила арбуз комбинацией «конфета пить», а впервые встреченного на прогулке лебедя комбинацией «вода птица», орех – «камень ягода», а холодильник – «холодный ящик». Аналогичным образом горилла Коко использовала следующие комбинации знаков для обозначения новых предметов: зажигалка – «бутылка спичка», брокколи – «цветок вонять», зебра – «белый тигр», маскарадная маска – «шляпа глаза». Шимпанзе Люси придумала также следующие комбинации: огурец – «банан зеленый», чашка – «стекло пить», редиска – «еда боль». Добавлю к этому, что «семья Уошо», шимпанзе собранные после экспериментов на ферме (Уошо, Майя, Луллис, Дар и Тату) обозначали рождественскую елку термином «конфета дерево» (Там же, с. 24, 160, 260).

Коммуникация обезьян соответствовала также такому критерию Хоккета как перемещаемость.Это означает, что обезьяны были способны пользоваться символами предметов за пределами конкретных ситуаций, где эти предметы присутствовали, хотя эта способность все же была ограниченной.

Не исключено также и то, что у шимпанзе имеет место культурная преемственность языка. Скажем, Луллис, приемный сын Уошо, освоил около 50 знаков путем подражания, но были случаи, в которых Уошо была замечена при его обучении некоторым знакам (Резникова Ж.И. Интеллект и язык. Животные и язык в зеркале экспериментов. М., 2000, с. 215). Упомяну также еще один факт – шимпанзе Чантек пытался учить амслену смотрителей зоопарка Атланты, куда его поместили после экспериментов (Там же, с. 157).

Еще один очень важный критерий языка – это наличие грамматической структуры. В человеческих высказываниях присутствует определенный порядок – обычно предложение начинается с подлежащее, после чего идет сказуемое и дополнение. Оказалось, что обезьяны были также способны в определенной мере следовать грамматике. Так, шимпанзе Уошо отличала предложение «собака кусает кошку» от предложения «кошка кусает собаку». Анализ 158 фраз, составленных Уошо, показал, что в большинстве случаев порядок слов в них отвечает стандартному порядку, существующему в языках – подлежащее – сказуемое – дополнение (Там же, с. 165). И все же многие сообщения обезьян строились с нарушением грамматики.

Добавлю к этому еще и то, что Уошо была также способна употреблять жесты в переносном смысле, например, слово «грязный» использовалось Уошо как ругательство при обозначении служителя, не дававшего ей пить («грязный Джек»), а также бродячих котов, надоедливых гиббонов и поводка для прогулок.

Опыты, проведенные авторами, занимавшихся обучению человекообразных обезьян языкам-посредника, позволили получить уникальный материал, но можно ли считать эти эксперименты доказательством способности человекообразных обезьян пользоваться языком?

Одна из проблем здесь состояла в том, что многие высказывания и поступки обезьян были уникальными и спонтанными, и здесь открывается огромный простор для их тенденциозного истолкования в смысле преувеличения языковых способностей обезьян. Не исключено, что перечисленные выше экспериментаторы излишне очеловечивали своих питомцев, ведь эти обезьяны воспитывались в домашних условиях и были фактически членами семьи. В связи с этим у ряда скептиков возникли подозрения, что коммуникативные способности, которые продемонстрировала Уошо и другие обезьяны, были лишь простым результатом дрессировки.

Эта точка зрения, однако, плохо соответствовало некоторым фактам, приведенным выше. В частности, успехи обезьяны лишь частично подкреплялись пищей и потому едва ли могли быть исключительно результатом дрессировки. Скажем, Уошо сначала получала за правильные ответы изюм, а затем училась новым знакам и их сочетаниям просто из интереса, без подкрепления.

И все же скепсис скептиков не иссякал. Именно в качестве заучивания и использования невербальных подсказок оценил эксперименты по обучению обезьян языкам-посредникам американский приматолог Герберт Террес.

Все началось с того, что он попытался повторить результаты супругов Гарднеров. Так появился «проект Ним». Ним – это шимпанзе, которого обучал Террес, его полное имя было Ним Шимпски – это была шутка по поводу имени известного лингвиста Ноама Хомски.

В начале работы с этим самым Нимом у Терреса вроде бы все получалось. Ним выучил более 120 знаков амслена. Однако Терреса насторожило то, что у Нима не происходило удлинения высказываний, характерное при формирования речи у детей. Сообщения Нима содержали множество жестов, но при их анализе оказалось, что часто фразы, содержащие большее количество знаков просто содержали повторы. Но самое печальное открытие было совершено Терресом, когда он стал анализировать видеоматериал. Оказалось, что фразы Нима были чаще всего результатом подражания – то, что при общении с Нимом выглядело как осмысленный диалог, при анализе видеоматериалов могло быть оценено как механическое повторение того, что сообщали Ниму его учителя (Там же, с. 188-189).

В 1979 году Террес с коллегами опубликовал в журнале «Science»  статью «Может ли обезьяна говорить предложениями?» (Terrace G., Sanders R.J., Bever T.G. Can an ape create a sentence?//Science, 1979, vol. 206, p. 891-900). В ней Террес усомнился в оптимистичных оценках экспериментов по обучению обезьян языкам-посредникам.

Ко времени публикации результатов Терреса в сообществе лингвистов и этологов после эйфории, вызванной первыми опытами Гарднеров, похоже, уже возник некий скепсис, и статья Терреса этот скепсис организовала. В связи с этим вообще была предпринята попытка разгрома – скептики в 1980 году организовали при помощи Нью-Йоркской Академии Наук конференцию под названием «Феномен Умного Ганса: Коммуникация между лошадьми, китами, обезьянами и людьми», в ходе которой эксперименты Гарднеров и других авторов, обучавших обезьян языкам-посредникам, были подвергнуты острой и недоброжелательной критике (Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 191).

При этом скепсис по отношению к указанным экспериментам проявили весьма авторитетные лица, например, известный американский семиотик Томас Себеок и очень известный американский лингвист Ноам Хомски. Эта конференция имела широкий резонанс и весьма способствовала распространению неоправданного скепсиса по отношению к экспериментам супругов Гарднеров и других авторов.

Нельзя сказать того, что эксперименты Гарднеров были безупречны, но сверхскепсис – это просто оборотная сторона необъективности. Дэвид и Энн Премак в ходе дискуссии высказали вполне справедливое замечание – обезьянам предъявляются завышенные требования, в то же время понимание языка маленькими детьми сильно преувеличивается (Оллер Дж., Олмер Дж. Возникновение способности к речи: по чьему образу?//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 261).

В одном из интервью Сью Сэвидж-Рамбо также утверждала, что она неоднократно приглашала скептиков и, в частности, Томаса Себеока посетить ее лабораторию, но никто на эти приглашения почему-то не откликнулся (Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 195).

Сторонники Терреса ссылались прежде всего на его эксперименты с Нимом, однако более близкое знакомство с методикой, которую он использовал, обнаружило серьезные дефекты, в частности, то, что Нима воспитывали в обедненной среде – вся постановка эксперимента была построена так, что она требовала от Нима лишь слепого подражания. Зоя Александровна Зорина и Анна Анатольевна Смирнова справедливо заметили, что сравнивать Нима с другими шимпанзе, воспитанными людьми, это все равно, что сравнивать нормального ребенка с ребенком-маугли (Там же, с. 189). Коллега супругов Гарднеров Роджер Футс следующим образом резюмировал свое отношение к критике Терреса:

«Я не сомневаюсь, что вся критика Терреса была бы сразу признана несостоятльной, будь она подвергнута нормальному обсуждению со специалистами. Но этого не случилось. Террес выдвигал свои обвинения в популярных средствах массовой коммуникации и быстро стал знаменит среди апологетов Ноама Хомски. Для лингвистов школы, проповедующей «уникальность человека», Герберт Террес оказался воплощенной мечтой. Нашелся исследователь языка обезьян, признавшийся в том, что был одурачен собственным шимпанзе» (цит. по Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 191).

И все же критика Терресом перечисленных выше экспериментов оказалась в чем-то полезной. Следующее поколение исследователей стало обращать особое внимание на чистоту экспериментов по обучению язака обезьянам. В этом смысле совершенно особое место заняли эксперименты Сью Сэвидж-Рамбо.

В ходе ее экспериментов использовался формализованный язык «йеркиш». При этом экспериментаторы общались с обезьянами, используя компьютеризированную установку, которую до этого использовали для обучения языку детей с умственной отсталостью. Особо подчеркну, что Сэвидж-Рамбо начинала свои работы как скептик и даже участвовала в конференции «Феномен Умного Ганса» (Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006, с. 202). Сэвидж-Рамбо понимала, что шимпанзе очень внимательные и умные животные, они могут улавливать от экспериментатора малейший намек на одобрение, поэтому она разработала специальные тесты, учитывающие этот момент.

Сэвидж-Рамбо прежде всего обучила пару шимпанзе – Шермана и Остина – общаться при помощи языка «йеркиш» с экспериментатором и друг с другом. При этом оказалось, что они употребляли термины в отсутствие соответствующих предметов и не ради получения пищи, им было просто интересно манипулировать знаками (Там же, с. 183).

После этого эксперимента Сэведж-Рамбо приступила к изучению возможности понимания шимпанзе устной речи. Этот эксперимент проводился с самцом шимпанзе-бонобо Канзи. В ходе этого эксперимента отсутствовала прямая дрессировка, обезьяна просто воспиталась в языковой среде – в присутствии Канзи лишь четко произносились предложения, соответствующие определенным ситуациям. Кроме того, Канзи обучали «йеркишу» (Там же, с. 229).

Этот эксперимент продолжается уже более двадцати лет, и оказалось, что в возрасте пяти лет Канзи начал спонтанно понимать устную речь, причем не только отдельные слова, но также целые фразы и предложения. В контрольных опытах Канзи слушал фразы, произносимые через наушники, которые задавались из другой комнаты в отсутствие прямого контакта с экспериментатором. Иногда фразы вообще произносились при помощи синтезатора голоса. При этом оказалось, что Канзи без предварительной подготовки правильно реагировал на совершенно новые инструкции, и это позволило говорить о том, что шимпанзе все же понимал их смысл.

Все эти результаты могут свидетельствовать о том, что пропасть между коммуникацией человекообразных обезьян и языком человека не так велика, как это было принято считать ранее. По крайней мере по ключевым признакам языка Хоккета различия здесь носили лишь количественный характер, хотя и были большими.

Но доказывают ли все эти эксперименты способность обезьян пользоваться языком? Я повторюсь, здесь ничего нельзя математически доказать, можно лишь правдоподобно обосновать. При огромном желании можно объяснить «языковое поведение» обезьян в качестве результата сложной комбинации простых рефлексов. Но ведь тогда можно даже состоявшихся людей оценить в качестве сложных обучающихся автоматов, лишенных подлинного языка. Все же более правдоподобной оценкой перечисленных выше экспериментов является гипотеза о способности обезьян пользоваться элементами языка.

Существуют ли морфологические факты, подтверждающие обозначенную выше гипотезу? Изучение головного мозга шимпанзе при помощи гистологии и томографии показало, что между полушариями существует асимметрия в строении височных областей мозга, которые соответствуют языковой области большой коры полушарий у человека (Там же, с. 218). Это дает основания полагать, что языковые способности обезьян реальны.

Вместе с тем, нет оснований сильно сближать по «языковому поведению» шимпанзе и человека. Зоя Зорина и Анна Смирнова в связи с этим следующим образом резюмировали различия в коммуникации между обезьянами и человеком:

1) словарный запас обезьян невелик – всего несколько сотен слов и в этом смысле отличается даже от запаса слов трехлетнего ребенка,

2) продуктивность – способность образовывать новые словосочетания – проявляется у обезьян лишь как слабая тенденция,

3) свойство перемещаемости развито не настолько, чтобы обезьяны могли высказываться о событиях отдаленного времени или места,

4) собственные высказывания обезьян часто ограничиваются лишь двумя-тремя словами,

5) понимание синтаксиса находится лишь на ранней стадии его развития (Там же, с. 304).

Различия между коммуникацией человека и шимпанзе по перечисленным выше критериям Хоккета носят количественный характер, но это не означает того, что качественные различия между языком человека и коммуникацией обезьян вообще отсутствуют. Критерия Хоккета – это лишь требования самого общего характера. Истолкование перечисленных выше экспериментов может быть излишне оптимистичным, однако огромный скепсис креационистов в этом вопросе – это просто негативный снимок с чрезмерного оптимизма некоторых исследователей «языкового поведения» обезьян.

Примером скепсиса креационистов может служить уже упомянутая выше статья Дж.Оллера и Дж.Омдала «Возникновение способности к речи: по чьему образу?», с которой было начато обсуждение вопроса об интеллекте животных. При этом авторы некорректно ссылаются на известное место из Евангелия Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог» (Иоан. 1: 1). Они полагают, что упоминание о Слове вовсе не обязательно понимать в качестве метафоры – авторы при этом пытаются обосновать тезис о том, что разум и язык представляют собой инструменты познания мира, свойственные только человеку, который является «образом Божием» (Быт. 1: 26).

В статье Оллера и Омлера анализируются главным образом ранние эксперименты по обучению шимпанзе языку. Они, например, очень охотно цитируют Герберта Терреса, который скептично оценил эксперименты по обучению обезьян языкам-посредникам. Но ведь это самая крайняя точка зрения, а кроме того, позднее были проведены уточняющие эксперименты, которые отражения в статье вообще не получили. Авторы высказывают твердую убежденность, что сообщения обезьян вообще не имеют никакой грамматической структуры, а сами обезьяны не способны задавать вопросы, что явно противоречит фактам изложенным выше.

Оллер – лингвист, а Олмер – генетик, но дело даже не в том, что они написали статью на тему, которой не занимались непосредственно. При желании, имея за плечами, скажем, образование лингвиста, можно написать грамотный литературный обзор проблемы. Дело в другом – с литературой они ознакомиться не соизволили.

И все же кое в чем их критика, возможно, справедлива. Грамматическая структура до определенной степени в сообщениях обезьян есть, но, кажется, до сих пор нет указаний на то, что у них есть то, что обозначено авторами статьи как «прагматическая рекурсия». Имеется в виду следующее – дети постоянно могут пересказывать разговоры других детей («он сказал, что…») (Оллер Дж., Олмер Дж. Возникновение способности к речи: по чьему образу?//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 265). Разговор о разговоре у обезьян, насколько я понимаю, отсутствует или пока не зафиксирован.

Критике в адрес экспериментов по обучению обезьян языкам-посредникам посвящена также статья другого креациониста – Карла Виланда. Его статья называется «Могут ли шимпанзе выучить человеческий язык?» Перевод его статьи был в свое время размещен на сайте Христианского научно-апологетического центра (Симферополь) в разделе новостей. Какой-либо конкретный анализ там опять же отсутствует, просто кратко излагается скептичная точка зрения одного из критиков, то есть как обычно тщательный анализ подменяется мнением какого-нибудь авторитета.

Критические высказывания из этой статьи принадлежат эволюционисту-когнитологу Гари Макусу, который сообщил, что шимпанзе усваивают отдельные слова, а ребенок целые фразы. Обладают шимпанзе данным свойством или нет, это еще большой вопрос. Все же в экспериментах Сью Сэвидж-Рамбо шимпанзе Канзи оказался способным усваивать именно целые фразы.

Дело также состоит в том, что мы, возможно, даже не представляем себе всей сложности коммуникации животных. В связи с этим я хотел бы еще раз обратить внимание на уже описанный выше эксперимент Э.Мензела. Он в присутствии одного шимпанзе прятал в тайник корм, а затем помещал в клетку целую группу других шимпанзе. В результате вновь прибывшие шимпанзе оказывались способными найти корм, хотя шимпанзе прямо никак не указывал место расположения корма. Мензел в связи с этим предполагал, что ключевую роль в языке шимпанзе играли мимические сигналы (Резникова Ж.И. Экология, этология, эволюция. Часть 1. Структура сообществ и коммуникация животных. Новосибирск, 1997, с. 43).

ЕСТЬ ЛИ У ЖИВОТНЫХ СОЗНАНИЕ?

Нередко даже материалисты соглашаются с тем, что человек – это совершенно особое существо, которое вышло по своим качествам за пределы природы. И одно из таких качеств – наличие у человека сознания. Признать существование сознания у животных, пусть даже высокоорганизованных, оказывается трудным допущением даже для убежденных материалистов.

В некотором смысле вопрос о присутствии/отсутствии сознания у животных уже обсуждался выше. Когда мы утверждали, что обезьяны способны создавать абстрактные понятия и пользоваться языком, мы имели в виду не просто некие безличные операции в мозге-компьютере, а способность «осознанно» думать и пользоваться словами.

В принципе можно сконструировать компьютер, который будет считать, распознавать образы, совершать некие логические действия и даже играть в шахматы, но никто за исключением сторонников «сильной версии» искусственного интеллекта не считает того, что такой компьютер обладает ментальными состояниями и сознанием. Однако обладают ли этими качествами животные или, может быть, все свои интеллектуальные функции они также осуществляют бессознательно?

Отрицание у животных даже элементов сознания – это на самом деле «априорная дискриминация», обосновать которую вообще проблематично. Как уже говорилось выше, мы находимся в состоянии отсутствия доступа к «внутреннему миру» животных. Мы не в состоянии ни доказать, ни опровергнуть тезис о наличии сознания у животных. Единственное, что мы в состоянии сделать – это попытаться изучить поведение животных и, рассуждая по аналогии, обнаружить в полученных фактах правдоподобные аргументы «за» и «против» наличия у животных сознания.

Вопрос здесь, однако, упирается, прежде всего, в само определение понятия «сознание». Фрэнсис Крик, открыватель двойной спирали ДНК, по этому поводу высказался так:

«Мы чувствуем, что есть нечто труднообъяснимое, но мы почти не в состоянии ясно и четко выразить, в чем состоит трудность» (Крик Ф. Мысли о мозге//Мозг. М., 1984, с. 258).

В отличие от реальных предметов созерцать сознание, очертить некие границы этого феномена невозможно. Эту трудность можно уподобить попыткам разглядеть без зеркала собственное лицо.

В одной из энциклопедий сознание определяется как «способность идеального воспроизведения действительности» и «свойство высокоорганизованной материи, заключающееся в психическом отражении действительности». Однако назвать сознание «свойством высокоорганизованной материи» означает ничего не сказать о специфике сознания, а попытки определить сознание через «идеальное» и «психическое» оказываются заменой одних трудно-определяемых слов на другие. В самом деле, что такое «идеальное» и что такое «психическое»?

Согласно той же энциклопедии идеальное – это нечто, «существующее не в действительности, а только в сознании». Таким образом, «сознание» определяется через «идеальное», а «идеальное» через «сознание». Но это означает, что здесь мы имеем дело с тавтологией, порочным логическим кругом в определении.

Вместе с тем, трудности с определением понятия еще не означают того, что сознание является фикцией. Есть множество вещей, которые не поддаются внятному определению, и все же мы, как кажется, вполне успешно пользуемся соответствующими терминами в обыденной жизни, интуитивно понимая их смысл. На такие термины можно лишь указать, сослаться на ситуации, в которых реальность, стоящая за ними, обнаруживает себя. В таком случае, что мы имеем в виду, когда говорим о сознании?

В термине «сознание» можно выделить целый набор смыслов. В широком понимании сознание это нечто сопутствующее всякому ментальному феномену, начиная от ощущения. Если говорить об ощущении, то это не просто нейрофизиологическая реакция в органах чувств и мозге. Сам акт ощущения уже предполагает наличие сознания. Наиболее остро сознание обнаруживается при ощущениях боли, но даже в созерцании предмета присутствует некий трудноуловимый элемент сознания.

В более узком смысле о наличии сознания говорят в ситуации свободного выбора и постановки цели. В самом деле, одно дело регистрация ощущений и мысленных представлений, а другое «осознанное», свободное манипулирование ими. Обычно подразумевается, что животные действуют совершенно иначе – инстинктивно, под влиянием жестких внешних и внутренних причин, а человек «осознанно». Иными словами человек в отличие от животных обладает свободой воли, и именно в этом состоит его отличие от животных. Однако наблюдение за животными свидетельствует о том, что они тоже попадают в ситуации выбора, и в этом смысле они явно обладают элементами свободы воли.

В самом узком смысле сознание отождествляется с самосознанием, то есть с чувством «Я». Вопрос о наличии у животных такой формы сознания, возможно, является наиболее интересным. Но можно ли вообще пролить свет на этот почти мистичный вопрос? Оказывается. некоторые эксперименты могут нам помочь ответить на него. В связи с этим я сошлюсь на классические эксперименты с зеркалом, проведенные с шимпанзе американским приматологом Дж.Гэллапом.

В ходе этих экспериментов обезьянам давали возможность манипулировать с зеркалом. Сначала они реагировали на свое отражение в нем как на чужую особь и проявляли агрессию по отношению к нему, но уже через несколько дней шимпанзе использовали зеркала для осмотра своего тела, включая лицо.

В дальнейшем Гэллап провел уточняющий эксперимент – усыпленным шимпанзе красной краской наносили метку на бровь и ухо, а затем помещали перед зеркалом. Оказалось, что шимпанзе использовали зеркало для того, чтобы рассматривать метки и ощупывать их. Гэллап интерпретировал эти эксперименты не только как доказательство узнавания собственного тела в зеркале, но также как свидетельство наличия у шимпанзе самосознания (Вишняцкий Л.Б. История одной случайности. Фрязино, 2005, с. 78). Добавлю к этому еще и то, что в экспериментах супругов Гарднеров шимпанзе Уошо узнавала себя в зеркале и даже называла себя по имени.

В экспериментах с детенышами шимпанзе оказалось, что они приобретают способность узнавать себя в зеркале в 2-2,5 года, а полностью к 4,5-5 годам, для сравнения заметим, что дети приобретают эту способность в 1,5-2 года. Эксперименты с другими человекообразными обезьянами – гориллами и орангутанами – показали, что они также выдерживают тест зеркала, а у  всех остальных приматов, включая самых продвинутых – павианов, эта способность отсутствует (Там же, с. 79, 227).

Свидетельствует ли это о полном отсутствии самосознания у низших обезьян – это еще большой вопрос, тест зеркала в принципе может быть для этих видов неадекватен. Что же касается человекообразных обезьян, есть также другие факты, которые свидетельствуют о наличии у них самосознания. В частности, оказалось, что человекообразные обезьяны обладают зачатками того, что когнитологи обозначили научной метафорой «theory of mind», то есть «теория ума», термин, который на самом деле уместнее было бы перевести как «теория чужого сознания». Имеется в виду то, что человекообразные обезьяны обладают способностью угадывать ментальные состояния партнеров и мысленно ставить себя на их место. Эта способность очевидным образом проявляется у человека за исключением лиц, страдающих аутизмом.

Одним из первых способность обезьян поставить себя на место другого исследовал Дэвид Примэк. В его эксперименте самке шимпанзе Саре показывали видео-сюжеты, в которых знакомые ей люди пытались решить простые задачи, требующие элементарной сообразительности, например, выбраться из запертой комнаты при помощи ключа или согреться, включив электрокамин. После просмотра сюжета обезьяне предлагали две фотографии, на одной из которых присутствовало решение задачи. Обычно Сара выбирала нужную фотографию, то есть она имела представление о том, что другому человеку нужно было сделать, чтобы достичь цели (Зорина З.А., Полетаева И.И. Зоопсихология. Элементарное мышление животных. М., 2001, с. 233).

Наличие у шимпанзе, горилл и орангутанов «theory of mind» подтверждается целым рядом наблюдений за их поведением. В частности, оказалось, что эти обезьяны обладают исключительно человеческой способностью лгать своим партнерам. Они утаивают информацию, указывают неверное направление, скрывают свои подлинные эмоции, демонстрируют ложное дружелюбие и так далее, и тому подобное.

Оказалось также, что человекообразные обезьяны способны очень тонко использовать свое умение понимать детали социальных отношений для получения выгоды и для карьерного роста. Шотландскими приматологами Р.Бирном и Э.Уитменом эта способность была обозначена характерными термином «макиавеллевский интеллект» (Там же, с. 81-82). Наиболее простым объяснением всех перечисленных выше фактов может быть признание наличия у человекообразных обезьян не только интеллекта, но также сознания и самосознания, причем оно доходит до способности ставить себя на место другого.

ОБСУЖДЕНИЕ

Итак, результаты исследования интеллекта и языка у животных, полученные в последние десятилетия, стали определенным вызовом традиционной христианской апологетике. Говоря в данном случае о вызове, я вовсе не преувеличил положение дел. Проблема состоит в том, что эти исследования в самом деле существенно сократили различия между человеком и животными по шкале интеллекта, языка и сознания. Различия все равно остаются огромными, но они оказываются как бы обозримыми. По крайней мере, целый ряд интеллектуальных операций, ранее приписываемых только человеку, были обнаружены также у человекообразных обезьян.

Христианская апологетика, особенно тяготеющая к креационизму, нередко просто игнорирует обнаруженные факты или отрицает выводы, которые научные работники делают из них. Один из примеров такого рода является уже упомянутая выше статья Дж.Оллера и Дж.Омдала «Возникновение способности к речи: По чьему образу?», опубликованная в программном сборнике движения Разумного Замысла (Intelligent Design movement) «Гипотеза Творения» (Симферополь, 2000). В ней авторы пытаются оспорить результаты известных экспериментов супругов Аллена и Беатрис Гарднеров по обучению шимпанзе Уошо амслену – американскому языку глухонемых.

К экспериментам супругов Гарднеров, первыми обучивших шимпанзе амслену, возможно различное отношение, однако трудно игнорировать результаты, полученные многими другими авторами, занимавшихся обучению человекообразных обезьян языкам-посредникам. Эти эксперименты в самом деле меняют представление о возможностях животных, а также о границах, отделяющих человека от животных.

Замечу, однако, что результаты всех этих экспериментов вовсе не фатальны для представления об уникальности человека – пропасть оказалась не настолько огромной, как думалось раньше, но от этого она не перестала существовать. Устройство пищеварительной и эндокринной системы человека и животных сходно, и это основание считать, что они выполняют в обоих случаях общую функцию. Строение головного мозга человека и человекообразных обезьян в определенных сегментах тоже сходно, по крайней мере у них тоже присутствует неокротекс, кора больших полушарий, и это является основанием полагать, что в области интеллекта человекообразные обезьяны могут быть способны на многое.

Замечу также, что в сюжете о творении из Книги Бытия утверждается, что Бог создал в том числе «душу» животных (Быт. 1:21). Но это может означать, что последние обладают некими ментальными способностями, присущими также человеку, и потому не стоит особо удивляться тому, что животные обладают, в частности, элементарной рассудочной деятельностью, сознанием и способностью пользоваться примитивным языком.

В принципе, конечно, можно занять крайнюю точку зрения и вообще отрицать наличие интеллекта, языка и сознания у обезьян, а также оценить шимпанзе лишь как очень сложный обучающийся автомат, работающий на условных и безусловных рефлексах. Но, повторюсь, тогда ничего не мешает распространить этот подход также на человека, поведение которого является сложным, но все же исчерпаемо сложным. В связи с этим логичнее будет все же признать то, что человекообразные обезьяны способны оперировать простыми абстракциями, пользуются простым языком и обладают сознанием. Однако все это не означает того, что человек по шкале интеллекта ничем принципиальным не отличается от животных.

Одно из таких отличий может состоять в «избыточности» разума человека. Говоря об «избыточности» разума, я имею в виду то, что человек в интеллектуальном смысле оказывается подозрительно изощренным существом – его разум обеспечивает не только выживание, но также дает возможность создавать, скажем, весьма далекие от обыденных потребностей теоретические построения науки.

Британский теолог и физик Джон Полкинхорн по этому поводу недоумевает – если разум является лишь результатом естественного отбора, почему мы наделены способностью изобретать и понимать суперсложные теории квантовой механики? Он высказывается по этому поводу так:

«Наши мыслительные способности серьезно превосходят то, что можно с уверенностью приписать требованиям естественного отбора. Например, какой ценностью для выживания обладает человеческая способность понимать субатомные процессы квантового мира или структуру космического пространства? Считать такой излишек умственных способностей только счастливым случаем, побочным продуктом какой-то более приземленной необходимости, кажется неубедительным» (Полкинхорн Дж. Наука и богословие. Введение. М., 2004, с. 69).

Но является ли интеллект человека в самом деле избыточным? Очень долгое время человек провел на стадии весьма низкого уровня социальной организации и жил без всякой науки. Цивилизация и наука – это достаточно поздние изобретения человека. Мы едва ли отличаемся по шкале интеллекта от первобытных охотников, но можно ли сказать, что при этом «избыточный» интеллект спасал их от всех опасностей существования в природе? И не является ли способность создавать водородную бомбу продолжением способности делать каменный топор?

Все может обстоять именно так. В связи с этим не стоит слишком уж унижать обыденное мышление и практический интеллект. В связи с этим вполне уместным является высказывание Альберта Эйнштейна, который заметил следующее:

«Вся наука – не более чем усовершенствованное обыденное мышление. Именно поэтому процесс критического мышления физика нельзя сузить до рассмотрения сугубо специфических понятий в какой-либо конкретной сфере. Он не смог бы решить ни одной задачи без критического осмысления проблемы куда более сложной – проблемы анализа обычного, повседневного мышления» (цит. по Оллер Дж., Омдал Дж. Возникновение человеческой способности к речи: по чьему образу?//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 242).

Если это так, то от охоты на антилоп, требующей на самом деле немалого умения и интеллекта, до теоретической физики – действительно прямой, хотя и очень долгий, тернистый путь. Именно так думает канадский философ-агностик Майкл Рьюз, специализирующийся в области философии биологии и особенно биологии эволюционной. В книге «Обсуждая дарвинизм серьезно. Натуралистический подход к философии» («Taking Darwin seriously: A naturalistic approach to philosophy») (1986). Рьюз задается вопросом – как из обыденного мышления могли вырасти абстрактные теоретические конструкции науки?

Точка зрения Рьюза в данном случае состоит в том, что структуры мышления, созданные естественным отбором, не прилажены строго к определенным бытовым ситуациям, поскольку таких ситуаций существует великое множество. На самом деле нужны структуры, которые были бы способны анализировать самые разнообразные ситуации. Побочным результатом существования таких структур мышления является возможность создания формальных систем, лежащих вне каких-либо практических задач.

Рьюз иллюстрирует это следующим суждением – никто из нас не говорит в форме сонета, но это ничуть не мешает поэтам с увлечением создавать тексты именно в такой поэтической размерности. Из алфавита вообще можно создать как инструкцию по поведению на местности, так и научный текст, не имеющий ни какого отношения к практическим задачам. В этом смысле современная математика и теоретическая физика есть особый результат активности структур мышления, возникших в свое время и служащих прагматической задаче выживания.

Рьюз рассматривает активность мозга по созданию явно отвлеченных, формальных систем также в качестве игры. И это на самом деле богатая идея. В самом деле, игра является неотъемлемой чертой поведения многих животных, но лишь у человека она приняла столь масштабные формы. Это как бы совершенно незаинтересованная, непрагматичная деятельность, и человек очень склонен предаваться игре. Данный аспект поведения человека стал в свое время предметом особого внимания со стороны голландского культуролога Йохана Хейзинги, который в книге «Homo ludens» («Человек играющий») (1938) определил человека именно как играющее существо.

Дарвинистский анализ феномена игры у животных и человека потребовал бы особого обсуждения. Замечу в связи с этим лишь то, что в процессе игры в той или иной мере моделируются самые различные жизненные ситуации. И это на самом деле весьма адаптивно – игра способствует подготовке к жизни, вместе с тем она может стать также совершенно отвлеченной и потерять всякую связь с соображениями адаптивности.

Удалось ли Рьюзу справиться с проблемой существования «избыточных», формальных теорий, рассмотрев их в качестве побочной, игровой активности вполне адаптивного разума? В некотором смысле, да. Как уже говорилось выше, опыт «примитивных» народов свидетельствует о том, что интеллект человека не является избыточным в простом смысле этого слова. Жизнь дикарей не состоит из сплошных удач, хотя по интеллекту они мало чем отличаются от людей, принадлежащих к более продвинутым социумам.

Когда-то никаких физических теорий не было – была лишь охота на антилоп. Теоретическая физика, игра в шахматы и разгадывание кроссвордов – все это выросло в особые формы интеллектуальной деятельности в более культурных обществах на основе структур мышления, существующих уже у дикарей.

И все же Рьюз справляется с проблемой «избыточности» разума явно не до конца. Человекообразные обезьяны гораздо древнее нас, тем не менее, они не смогли создать культуру, которая в том числе отличает человека от животных. Между тем, человек за считанные тысячелетия оказался способным на очень многое, в частности, он смог создать водородную бомбу, мобильный телефон и отправить спутник на орбиту Марса. Пропасть между животными и человеком по-прежнему сохраняется, и в этом обстоятельстве вполне справедливо усматривать «образ Божий» также в разуме, языке и сознании человека.

Дело, однако, в том, что “образ Божий” проявляет себя также во многих других качествах – в этике, искусстве, творчестве и еще во многом другом. И все же основа “образа Божия” обнаруживает себя в духовности человека, то есть в способности общаться с Богом и переживать “религиозных опыт”.

Если исходить из чисто натуралистических посылок, можно было бы ожидать, что по мере эволюции гоминид появится просто более смышленое, рационально действующее в природной среде существо. Однако исследование «примитивных» народов показало, что человек не укладывается в такое представление. Лишь в развитых обществах атеизм появляется в качестве целостного взгляда на мир. Что же касается «примитивных», более близких началу человеческой истории обществах, их образ мышления изначально включал в себя представление о сверхъестественном мире и невидимых, мистических силах, присутствующих в природе. И это обстоятельство является вызовом сугубо рациональному взгляду на человека, видящим лишь количественные различия между человеком и животными.

Дата: 09.06.2019