Люди или животные? Рассказ о романе Жана Веркора

Вячеслав Алексеев

Роман Веркора «Люди или животные?» является философским произведением, посвященным теме различий между человеком и животными. Мне этот роман дал в свое время мой научный руководитель в тот период, когда я выбирал тему для реферата по философии. Роман Веркора является прекрасным литературным путеводителем по самой теме различий между человеком и животным. Он позволяет при желании сформулировать антропологический аргумент в пользу бытия Бога, поскольку человек является существом уникальным. Этот аргумент можно сформулировать даже вопреки писателю Веркору, который доктрины христианства явно не разделял.

Вступление. Главный герой романа журналист Дуглас Темплмор решает отправиться в экспедицию вместе с палеонтологами Курбертом и Сибилой Гримами, монахом-бенедиктинцем отцом Диллиганом и геологом Крепсом на Новую Гвинею. Цель экспедиции – обнаружение останков “недостающего звена” между человеком и обезьяной.

Перед открытием. По пути на Новую Гвинею на корабле Дуглас и Сибила Грим рассуждают о проблемах эволюции и отце Диллигане. Он как и Тейяр де Шарден оказался сторонником теории ортогенеза – направленной эволюции. И это вовсе не потому, что он христианин, напротив, стать монахом его побудили занятия палеонтологией. Кто прав в борьбе ортогенеза и дарвинизма? И можно ли человека вывести из дарвинистских предпосылок?

Обнаружение “недостающего звена”. Экспедиция сбилась с пути и вышла к цепочке гор. Крепс обнаруживает кости существа, находящегося между человеком и обезьяной. К его удивлению, кости оказываются… не ископаемыми. Вскоре экспедиция наталкивается на небольшую популяцию (племя?) этих странных существ. Их окрестили латинским названием Paranthropus erectus, или уменьшительно тропи.

Страсти вокруг тропи. Кто такие тропи – люди или животные? Дуглас пытается разобраться с этим вопросом. Отец Диллиганом пребывает в муках – нужно ли крестить тропи? Один промышленник Австралии скупает землю на территории их проживания и объявляет своей собственностью, чтобы использовать их в качестве рабов на фабриках. Дуглас с друзьями идет на сомнительный шаг – вывозит беременную самку тропи в Англию, обманным образом регистрирует рождение детеныша в мэрии, вводит ему смертельную дозу стрихнина и сдается полиции. Инициирован судебный процесс, который должен решить, кто такие тропи – люди или животные и чем вообще первые отличаются от вторых?

Судебный процесс: первый раунд (анатомия). Эксперты — профессор Наач и Итонс сражаются на процессе, первый пытается доказать, что тропи по своей анатомии уже люди, второй отрицает это. Прямохождение не единственный уникальный признак человека, существует еще множество особенностей анатомии, отличающих его от обезьян, и тропи зависли где-то посередине этой шкалы.

Сомнения судьи Дрейпера. По пути с судебного заседания судья Артур Дрейпер размышляет о том, чем все же человек отличается от самых развитых обезьян? Он обращает внимание на то, что даже у самых примитивных дикарей есть табу. Есть ли табу у тропи? За обедом его жена обращает внимание на то, что у тропи нет даже амулетов.

Судебный процесс: второй раунд (поведение). Профессор Рэмполл пытается доказать, что по своим умственным способностям тропи не перешагнули границу между человеком и животными. Но где именно пролегает эта граница? И может ли животное мыслить абстрактно? Этот вопрос обсуждает также другой эксперт – исследователь интеллекта животных Тропп. Животные, по его мнению, обладают элементами абстрактного мышления и языка, что касается тропи, вопрос об их статусе в свете исследований интеллекта весьма проблематичен.

Муки парламентской комиссии. Процесс заходит в тупик. Вопрос о том, чем человек отличается от животных, передается в специальную парламентскую комиссию. Разум – исключительное достояние человека? Но опять же разве животные вообще лишены интеллекта? Члены комиссии пытаются обнаружить “человеческие качества” также в морали, знании Бога и искусстве.

Догадка судьи Дрепера. На заседании парламентской комиссии судья Артур Дрейпер высказывает свое соображение – небольшое изменение в процессе эволюции привело к гигантскому рывку. Раньше человек был одним целым с природой, теперь же он вырвался из нее и стал вопрошать ее. Люди – существа, вырвавшиеся из природы, и совершив этот шаг человек почувствовал себя одиноким и невежественным, слабым и отсюда прямая дорога к религии, табу и амулетам.

Вердикт. Парламентская комиссия после споров все же принимает решение – человека от животных отличает “религиозный дух”. Что это такое? Это не только религия, но также философия, наука, искусства, а на нижних этажах этой иерархии – фетишизм. Кто же такие тропи? Эксперты еще раз анализируют факты и находят у тропи один примитивный ритуал. Тропи спасены.

ВСТУПЛЕНИЕ

“Люди или животные?” – это название философского романа французского писателя Жана Веркора, в котором обсуждается проблема отличий человека от животных. Этой проблеме посвящена бесчисленная научная и философская литература, но я хотел бы обсудить ее, анализируя именно этот роман – лучше прокомментировать его, чем скучно и утомительно излагать научные факты и философские концепции. Сам по себе роман Веркора написан как несколько прямолинейная иллюстрация заявленной темы, и в этом его отличие от других романов этого писателя, которые обычно все же являются неплохой художественной литературой. В послесловии Веркор замечает, что это не очень серьезный роман на очень серьезную тему, и что в этом смысле он следует по стопам других французских писателей – Франсуа Рабле, Вольтера и Анатоля Франса. Но именно эта подчиненность текста анализу философской проблемы позволяет без труда создать рассказ о нем и сделать его удобным способом обсуждения темы отличий человека от животных. Роман Веркора был написан в 1951 году, но даже сегодня он в известном смысле поучителен, и он до сих пор пользуется вниманием тех, кто занимается поведением животных и задумывается о том, в чем состоит различие между ними и человеком. Ниже я перескажу роман, приводя обширные выдержки из диалогов героев, а в следующей статье затем попытаюсь прокомментировать этот роман.

Подобно многим другим французским романам его можно в некотором смысле назвать любовным, по крайней мере, завязывается он именно в таком качестве. Главный герой романа — журналист Дуглас Темплмор — совершенно случайно знакомится с молодой писательницей Фрэнсис Доран. Журналы печатали ее новеллы без особого энтузиазма, а издатели с еще меньшим восторгом выпускали их отдельными сборниками. Но у нее было несколько верных поклонников, искренняя преданность которых все же не могла компенсировать их малочисленности. И потому она часто страдала от неверия в собственные силы и просто из-за отсутствия денег.

Сначала Дугласу и Фрэнсис казалось, что они просто хорошие друзья. По некоему молчаливому уговору между ними было решено, что они не влюблены друг в друга. Любовь уже оценивалась ими как что-то достаточно прозаичное. Ей было тридцать лет, ему тридцать пять, и страсть, так сказать, не раз уже опустошала их сердца. “У нас выработался иммунитет, — говорили они, — То ли дело дружба!” До Дугласа, наконец, доходит, что все это далеко не так, когда он сообщает Френсис, что собирается отправиться в экспедицию на Новую Гвинею вместе с другом его отца палеонтологом Курбертом Гримом. Сообщает он это как бы невзначай и даже неожиданно для себя. В глубине души он просто надеется, что Френсис станет его отговаривать, проявив таким образом свою любовь к нему, но она неожиданно поддерживает его проект, и замечает, что все это “просто чудесно”, и добавляет: “…Пора переменить климат. Вы слишком засиделись в Лондоне”. “Значит, надо было согласиться?” – растерянно и с разочарованием спросил он. Именно в этот момент Дуглас окончательно понимает, что его отношение к Френсис вовсе не дружба, но уже поздно, и ничего не остается, как встретиться с Гримом и договориться с ним об отъезде в экспедицию.

К его удивлению, Грим охотно принял его в отряд в качестве человека, который будет вести дневник экспедиции. В ней приняли участие также жена Грима Сибила, тоже палеонтолог, а, кроме того, немецкий геолог Крепс и ирландский монах-палеонтолог отце Диллиган. Экспедиция должна была отправиться на Новую Гвинею, где Крепс незадолго до этого обнаружил фрагмент челюсти, совмещающей признаки человека и обезьяны. Цель экспедиции состояла в том, чтобы обнаружить пресловутое missing link – “недостающее звено” между человеком и обезьяной. Перед отъездом Дуглас пишет письмо Френсис с признаниями, и до нее тоже доходит, что их отношения далеко вышли за пределы обычной дружбы. В день отплытия корабля, когда уже в третий раз завыла сирена, и Дуглас со сжавшимся сердцем вышел на палубу, чтобы еще раз взглянуть на английский берег и увидел Френсис. Они не переставали улыбаться друг другу, пока пароход не скрылся за молом. На этом любовная интрига романа почти заканчивается, и дальнейший текст по сути полностью подчинен обсуждению проблемы признаков, отделяющих человека от мира животных. Эта проблема детально обсуждается героями романа, и потому ниже я буду приводить обширные выдержки из их диалогов на эту тему.

ПЕРЕД ОТКРЫТИЕМ

На корабле, идущем на Новую Гвинею, Сибила и Дуглас Темплмор ведут разговор об эволюции и происхождении человека. Речь заходит прежде всего об отце Диллигане. Дуглас сначала вообще не понял, что перед ним монах. То обстоятельство, что Диллигана все на корабле почему-то называли отцом, он сначала отнес к его почтенному возрасту, но оказалось, что перед ним действительно представитель Церкви. Могло показаться странным то, что монах отправляется в палеонтологическую экспедицию, однако на самом деле в этом не было чего-то такого слишком необычного – палеонтолог Пьер Тейяр де Шарден тоже был монахом, причем иезуитом. Замечу также, что монахом и христианином отца Диллигана сделала именно палеонтология. Занятия палеонтологией прежде всего превратили отца Диллигена в “ортогениста” – сторонника теории ортогенеза, концепции, согласно которой эволюция направляется некими силами к определенной цели.

“- Он полагает, что мутации происходят не случайно, не в результате естественного отбора, но что их вызывает, подчиняет себе и управляет ими некая сила, воля к усовершенствованию. О черт! — воскликнула она, не выдержав тупости собеседника. —

Словом, он полагает, что существует определенный план и его создатель и что Господу Богу наперед известно все, чего он хочет.

— Но в этом еще нет никакого преступления, — улыбаясь, заметил Дуг.

— Преступления, конечно, нет, но это просто нелепость…

— Ну а кто же вы сами?

— То есть как это «кто»?

— Если вы не ортогенистка, тогда кем же вы себя считаете?

— Я никто. Я свободомыслящая. Я считаю ортогенез мистикой, и, по-моему, прав был Дарвин, отводя главную роль естественному отбору”.

По этому поводу отец Диллиган постоянно до хрипоты спорил с Курбертом и Сибилой Грим, которые были ортодоксальными дарвинистами, то есть считали, что все эволюционные события объясняются результатом отбора случайных мутаций. Допущу, однако, одну поправку к словам Сибилы – мутации вовсе не происходят в результате естественного отбора, просто естественный отбор филтрует возникающие мутации и ничего большего. Добавлю к этому, что как выяснилось из разговора с Дугласом, Сибила не была такой уж упертой дарвинисткой, она все же признала, что в процесс эволюции скорее всего вмешиваются некие загадочные, непознанные и возможно вообще непознаваемые факторы. Сибила об этом говорит так:

“Но существуют вещи, которые не могут объяснить оба эти метода, даже вместе взятые.

— Например?

— Например, внезапное вымирание некоторых видов в период их наибольшего расцвета. Или еще проще: работа человеческого мозга.

— Но при чем тут человеческий мозг?

— Это слишком долго объяснять. Но grosso modo [в общих чертах (лат.)] здесь мы сталкиваемся с десятками противоречий. Если наш мозг должен содействовать лишь биологическому процветанию человеческого рода, почему же он ни с того ни с сего

начинает заниматься совсем другими вещами? И когда речь заходит об этих «других вещах», нам приходится только руками разводить.

— Значит, сделан еще только первый шаг…

— Вот именно. Когда мы сделаем последний, все причины нам станут ясны.

— Знаете, что я вам скажу?

— Да, что такое?

— В сущности, вы гораздо больший ортогенист, чем отец Диллиген.

— Это заключение идет не от логики, а от чувств, мой милый Дуг!

— От чувств?

— Видите ли, даже Диллигена сделали ортогенистом его научные взгляды — по крайней мере он сам так считает. Он является ортогенистом не потому, что верит в божественное предопределение, а скорее даже наоборот: он ортогенист и потому вынужден верить в божественное предопределение. Очень большую роль здесь сыграл тот факт, что он занялся изучением форм свертывания у некоторых типов ископаемых раковин… Он нашел разновидности, у которых свертывание зашло так далеко, что моллюски, полностью свернувшись, погибали замурованными, даже не успев развиться. Но, несмотря на такой гандикап, эти виды не вымерли. Исходя из этого, Диллиген пришел к выводу, что существует внутренний фактор, внутренняя «воля» к свертыванию, полярная всякому процессу приспособления. Кутберт, как верный последователь Дарвина, ответил ему, что этот внутренний фактор по своему происхождению есть не что иное, как процесс приспособления, просто плохо поддающийся контролю законов генетики. Уже года три они ссорятся по этому поводу, как базарные торговки”.

Ортогенез и сегодня является доктриной, оспаривающей догматы неодарвинизма. В отечественной биологии в этом смысле известным примером являлся советский биолог Лев Берг, выдвинувший теорию номогенеза – эволюции видов по неким имманентным законам. При этом он едва ли был идеалистом, насколько я понял, в его теории фактором, направляющим эволюцию, являются некие вещи, действующие на молекулярном уровне. Позднее неодарвинизм с ортогенезом у нас пытался помирить известный палеоботаник Сергей Викторович Мейен. И опять же я сильно сомневаюсь, что он был идеалистом, тем не менее, именно ортогенез является рассадником идеализма в эволюционной биологии. В этом смысле ход научной и духовной эволюции отца Диллигана вполне закономерен. Но обсуждать далее этот посыл к идеализму со стороны теории ортогенеза здесь едва ли имеет смысл, и я хотел бы обратить внимание на другую деталь в беседе Дугласа и Сибили. Все же в человеке есть нечто такое, что явно отделяет его от мира животных, и это обстоятельство даже атеиста Дугласа Темплмора заставляет заговорить о “душе”:

“- Мне кажется, — продолжал Дуг, — тут есть какая-то путаница. Между вашими раковинами и, например, слоном или даже большими обезьянами… хорошо… я понимаю, проблема остается той же, поскольку можно проследить каждый шаг в развитии от одного вида к другому. Но между обезьяной и человеком или, скорее, видите ли… между обезьяной и человеческой личностью и даже, если хотите, между животным, от которого произошел человек, и человеческой личностью лежит целая пропасть. И ее не заполнишь всеми вашими историями насчет свертывания…

— Вы, конечно, имеете в виду душу? Так, так, милый мой Дуг, уж не стали ли вы верующим?

— Вы хорошо знаете, дорогая Сибила, что во мне нет и крупицы веры. Я такой же безбожник, как и вы.

— Но о чем же в таком случае вы говорите?

— О том, если угодно, что пришлось все же придумать такое слово: Душа. Даже если не веришь в ее существование, надо все-таки признать, что, поскольку ее пришлось придумать, и придумать специально для человека, чтобы отличить его от животного, значит, в самом человеке, во всем его поведении есть нечто такое… Но вы, конечно, поняли, что я хочу сказать?

— Нет, объясните.

— Я хочу сказать… что в причинах, определяющих человеческие поступки, есть нечто такое, нечто совсем особенное, единственное в своем роде, чего не найдешь у представителей всех других видов. Вот хотя бы даже то… что каждое поколение людей ведет себя по-разному. Образ жизни людей постоянно меняется. Животные же на протяжении тысячелетий ничего не меняют в своем существовании. Тогда как между взглядами на жизнь моего деда и моими собственными не более сходства, чем между черепахой и казуаром.

— Ну и что?

— Ничего. По-вашему, это можно объяснить эволюционными изменениями челюсти?

— Да, во всяком случае, теми изменениями, которые произошли с извилинами мозга.

Дуг с ожесточением тряхнул головой.

— Совсем нет. Не в этом дело. Это ничего не объясняет. Извилины головного мозга не изменились с того времени, когда жил мой дед. Черт возьми, как трудно выразить мысль, чтобы она стала понятной”.

Действительно, в поведении человека есть нечто такое, что мы обозначаем предельно общим и неопределенным словом “душа”. Одной из ее уникальной особенностью является то, что она делает возможным прогресс. Далеко не всякое человеческое общество обнаруживает склонность к прогрессу, есть так называемые “традиционный” общества, и все же только человеку свойственна способность открывать нечто явно новое. Виды эволюционируют, но только человеческие социумы создают возможности для эволюции культуры и всяческих изобретений. И это обстоятельство действительно отделает человека от мира животных. Но эта грань, отличающая человека от мира животных, будет обсуждаться лишь во второй части этой статьи.

ОБНАРУЖЕНИЕ “НЕДОСТАЮЩЕГО ЗВЕНА”

Экспедиция двигалась вглубь острова Новая Гвинея через джунгли, сражаясь с жарой и москитами. Наконец они достигли опушки леса. Они шли уже семьдесят шесть дней по компасу и даже просто наугад под непроницаемым шатром зелени, и это не позволяло воспользоваться астрономическими приборами. И вот, когда по расчету Крепса экспедиция должна была выйти к цепи невысоких лесистых холмов, они вдруг натолкнулись на огромную скалистую стену. Секстант, который, наконец, удалось применить обнаружил отклонение на восток всего на несколько градусов, но после долгих дней пути это составило около сотни миль. Гриму и отцу Диллигену не терпелось обнаружить проход, который вывел бы их в район холмов, где ранее был обнаружен фрагмент челюсти. У них возникла бурная ссора с Крепсом. Он настаивал на том, чтобы экспедиция, раз уж она отклонилась от маршрута, сделала привал около утеса, что позволило бы Крепсу, познакомившись с его строением, подтвердить свою теорию о вулканическом происхождении этих гор. Сибила не принимала участия в споре, она только улыбалась. Дуглас последовал ее примеру и готов был согласиться с любым решением. Крепс одержал верх благодаря своей внушительной наружности и настойчивости. Курберт Грим дал ему неделю на исследования.

Несколько дней спустя Крепс вернулся с раскопок в лагерь в полном восторге. Ему удалось откопать в слое эпохи плейстоцена теменную кость размером меньше, чем у неандертальца, но больше, чем у синантропа. И самое поразительное было в том, что череп оказался вовсе не ископаемым, это был череп существа, умершего всего лет двадцать или самое большее тридцать назад. Позднее на том же месте удалось вырыть сотни точно таких же черепов. Откопали даже скелеты, вернее целый некрополь хотя и очень примитивный. Более того, сенсация! затем были обнаружены и сами живые особи этого вида – долгожданное “недостающее звено” причем в живом виде! Вид был названParaanthropus erectus, а сокращенно – “тропи”. Внешний облик тропи совмещал человеческие и обезьяньи черты. Дуглас так описывал тропи в письме Френсис:

“У них слишком длинные руки, и, хотя обычно они держатся прямо, бывает, что при быстром беге они опираются на согнутые пальцы, точно так, как это делают шимпанзе. Несмотря на то, что тело их покрыто шерстью, признаюсь, они производят несколько странное впечатление, особенно самки. Они меньше и изящнее самцов, у них хорошо развиты бедра, грудь совсем как у женщины и не такие длинные руки. Они покрыты короткой бархатистой шерсткой, немного напоминающей мех крота. Все это придает им очень грациозный, трогательно-изящный, почти чувственный вид. Но лица их ужасны! Хотя они лишены, как и наши, растительности, однако почти такие же плоские, как у обезьян. И на этом лице — низкий и покатый лоб с огромными надбровными дугами, жалкое подобие носа, выдающийся вперед негритянский рот, только без губ, как у гориллы, с крупными зубами и клыками, не менее острыми, чем у собак. У самцов имеется что-то вроде окладистой бородки, что придает им сходство со старыми матросами былых времен. У самок шелковистые, падающие на глаза гривки. Они очень покорны, и их легко приручить. Самцы далеко не так уравновешенны; чаще всего они спокойны и настроены миролюбиво, но у них бывают приступы неожиданного гнева, и тогда они становятся опасными. Поэтому с ними надо быть начеку. Вы видите, я говорю о них, как об обезьянах: называю их самцами и самками. Но иногда так и подмывает назвать их людьми — ведь они обтачивают камни, добывают огонь, хоронят своих мертвецов”.

У них было даже некое подобие речи, при помощи которой они объяснялись друг с другом. Отец Диллиген насчитал в их языке около сотни сигналов. Но можно ли было сравнивать их примитивную речь с человеческим языком? “Сколько требуется слов или членораздельных звуков, чтобы речь можно было назвать речью?” – спросил Дуглас. “В этом-то вся загвоздка!” — ответил отец Диллиген. Коммуникация тропи превосходила то, что есть у обезьян, но явно не дотягивала по своему объему и изощренности до человеческого языка.

Трупы тропи были вскрыты. Во всех случаях результат был один и тот же: некоторые органы почти не отличались от человеческих, другие были типичны для человекообразных обезьян. Особенно смущал вид мозга — почти такие же извилины, как и у человека, однако борозды были менее отчетливыми и глубокими.

Тем временем некоторые тропи стали захаживать в лагерь и даже прижились в нем, соблазненные ветчиной и музыкой из радиоприемника. Однако часть тропи явно не пожелала жить в лагере, предпочитая свободу. Однажды они небольшой группой появились в лагере и подробно осмотрела вещи, людей и механизмы, включая генератор и вертолет. От ветчины они демонстративно и пренебрежительно отказались. С тех пор эти тропи все чаще и чаще стали появляться в лагере. Однако во время своих посещений они никогда не выпрашивали подачек. Напротив, посещения эти можно было бы, скорее всего, назвать “визитами дружбы”. Мало-помалу они начали не без удовольствия помогать жителям лагеря выполнять ту часть работы, которая требовала простого подражания. Однако никто из них не задерживался в лагере надолго.

Благодаря тому, что часть тропи осталась в лагере, с ними удалось провести некоторые простые интеллектуальные тесты. Отцу Диллигену удалось даже обучить их пяти-шести английским словам. Первое слово, которое они смогли сказать, было “хэм” (ветчина), затем “зик” (музыка), что означало требование включить радио. Одного из тропи Диллиген научил даже узнавать букву “h”, показывая ему банки с ветчиной, на которых была написана эта буква. И все же он выполнял все это только за вознаграждение, когда же сыт, он не знал, что делать с карандашом. Он не проявил ни малейшего интереса к тем картинкам, которые рисовал ему отец Диллиген, впрочем, так же, как и ко всем другим рисункам и фотографиям, которые ему показывали.

Если же оценивать тропи в целом по анатомии, интеллектуальным способностям и языку, то они явно зависли где-то на полпути между обезьянами и человеком, и это затем стало причиной проблем умозрительного и практического характера.

СТАРСТИ ВОКРУГ ТРОПИ

Но кто же такие эти тропи, люди или животные? Этот вопрос стал предметом терзаний Дугласа Темплмора. Сибила смеялась над его муками, она считала, что вопрос Дугласа вообще не имеет смысла и подобен проблеме, которая обсуждалась в свое время древнегреческими философами – начиная с какого количества камней можно говорить уже об их груде? Сибила считала, что природа не проводит подобных границ, всякие классификации условны и создаются человеком. Однако Дугласа в его размышлениях над природой тропи вполне поддержала Френсис. В своем ответном письме она интересовалась в том числе вопросом о том, есть ли душа у тропи?

Дуга в лагере поддерживал только отец Диллиган, которого тоже мучила проблема тропи не чисто в интеллектуальном, а в религиозном смысле. Он пребывал в смятении – есть ли у тропи душа, и самое главное — нужно ли их крестить? Ведь если тропи – люди, они после смерти могут попасть в ад.

“Он поднял глаза и с невыразимой тоской посмотрел на Дуга.

— Иисус пришел на землю двадцать веков назад, а человек существует уже пять тысяч веков. И все эти тысячелетия люди прожили в неведении и грехе. Понимаете ли вы, что это значит! Но в нашей душе так мало милосердия, что мы над этим никогда не задумываемся. А нам бы следовало думать об этих несчастных людях, трепеща от любви и страха. Мы же считаем, что выполнили долг свой, если нам удалось спасти несколько грешных душ.

— Вы полагаете, что Бог проклял тех, кто жил до Рождества Христова? Я думал, что, согласно учению церкви, поскольку они грешили в неведении…

— Знаю… прекрасно знаю… Возможно, они и находятся в чистилище… Мы стараемся утешить себя этим… Но неужели вы думаете, что вечно блуждать в страшной пустыне чистилища менее ужасно, чем гореть в адском пламени? Наши представления о

справедливости восстают при мысли… Но у Бога своя справедливость. Нам неведомы Его предначертания.

 — И он шепотом добавил: — Неужели вы думаете, что это все меня не волнует? Смогу ли я чувствовать себя счастливым, воссев после отпущения грехов одесную Господа, если буду знать, что миллионы несчастных душ осуждены гореть в геенне огненной? Я был

бы в таком случае не лучше нациста, который преспокойно празднует Рождество в кругу своей семьи, радуясь, что существуют концлагеря.

Он протянул руку в сторону загона, где помещались пойманные тропи.

— Как мы должны поступить с ними? — спросил он, и голос его прозвучал, как крик, хотя он говорил почти шепотом. — Нужно ли оставить тропи в их первобытном неведении? Но как знать, действительно ли они пребывают в неведении? Если они люди, то они грешны. И они ведь даже не приобщились таинства крещения. Можем ли мы допустить, зная, какой удел ждет их в жизни будущей, чтобы они жили и умерли некрещеными?

— Что это вам пришло в голову? — вскричал пораженный Дуг. — Уж не собираетесь ли вы окрестить их?

— Не знаю, — пробормотал отец Диллиген. — Я действительно не знаю, что делать, и это раздирает мне сердце.

— Если даже тропи и люди, как вы сможете совершить над ними обряд крещения без их согласия?

— Если бы надо было ждать согласия людей для того, чтобы их окрестить, — вздохнул Диллиген, — как бы тогда крестили новорожденных?

— И в самом деле, почему же их тогда крестят?

— В своем ответе Пелагию святой Августин дал этому точное объяснение: душа каждого родившегося ребенка отягощена первородным грехом. Католическая вера учит нас, что все люди рождаются настолько грешными, что даже дети уже осуждены на вечные муки, если они умрут, не возродившись во Христе. Будучи бенедиктинцем, я не могу подвергнуть сомнению слова того, кто, в сущности, заложил основы учения нашего ордена. Итак, если тропи люди и пусть даже они грешат в неведении, — они греховны, и только крещение может смыть с них первородный грех, а тем временем они прозреют, поймут, что творят, и уже сами станут отвечать за спасение своих душ. Ведь тех, кто умрет без крещения, ждет если не адское пламя, то в лучшем случае вечное безмолвие чистилища. Могу ли я примириться с мыслью, что по моей вине они будут обречены на такие страшные муки?

— Тогда окрестите их! — сказал Дуг. — Чем вы рискуете?

— Ну а вдруг они животные, Дуглас, не могу же я дать им святое причастие. Это было бы просто святотатством! Вспомните, — добавил он улыбаясь, — ошибку святого старца Маэля, который по своей близорукости принял пингвинов за мирных дикарей и, не теряя времени, окрестил их. По свидетельству летописца, эта акция привела в страшное замешательство все царство небесное. Как принять в лоно божье души пингвинов? Наконец совет архангелов решил, что единственный выход — превратить их в людей. Так и сделали. После чего пингвины перестали уже грешить в неведении, и им самым законным образом были уготованы адские муки.

— Ну, тогда не крестите их!

— А вдруг они люди, Дуглас!”

Сибила хохотала до слез над терзаниями отца Диллигена. Она заставляла его объяснять себе энциклику “Humani generis” [“О человеческом роде” (лат.)], в которой церковь устанавливает точную зоологическую границу между человеком и животными.

”- Но вот в том-то и дело, что эти злосчастные тропи находятся на самой границе, как Чарли на рубеже Мексики и Техаса в конце фильма “Пилигрим”, одна нога там, другая здесь, — стонал отец Диллиген”.

На самом деле это был не такой уж праздная вопрос. Еще триста лет назад Джон Локк пытался разрешить вопрос, при какой степени уродства ребенок перестает быть человеческим существом, а следовательно, не может приобщиться к таинству крещения. Насколько я понимаю, этот вопрос так и остался нерешенным.

Вскоре произошло событие, которое превратило вопрос о тропи в совершенно конкретную проблему. Однажды в лагере носильщиков-папуасов необычно ярко запылали костры и раздался какой-то необычный шум. “”Что это они там затеяли?” — с удивлением спросил Крепс, и Дуг увидел, что отец Диллиген поднялся и, не говоря ни слова, исчез в темноте. “Святой отец беспокоится о своей пастве, — иронически улыбнувшись, заметила Сибила. — Они еще не слишком тверды в своей вере”. В лагере часто подшучивали над отцом Диллигеном, пытавшимся обратить папуасов в христианство. Когда отец Диллган вернулся, глаза его блуждали – папуасыподжаривали тропи. Увы, чтобы прекратить “тропоедство”, нужно было не только решить самим вопрос о том, кто такие тропи — люди или животные, но еще и донести до папуасов это решение. Во всей этой истории отец Диллиган, может быть, и выглядел смешным, но замечу, он не только побеспокоился о спасении их душ, но также первым предпринял эксперименты по тестированию их ментальных способностей.

Между тем тропи стали давно темой обсуждения уже за пределами лагеря. Всех членов экспедиции огорчило появление в одной из мельбурнских газет статьи Джулиуса Дрекслера, антрополога с сомнительной репутацией. Бедняга Грим в ярости твердил: “Этому подлецу даже возразить нечего. С точки зрения палеонтологии он прав. И он это прекрасно знает!” Что же, собственно говоря, утверждал Дрекслер? Он утверждал, что открытие Paranthropus erectus показывает, насколько несостоятельны все наши представления о самом человеке, или, вернее, о тех различных биологических видах, которые до сих пор неправильно объединялись под этим общим именем. Относя тропи к виду Homo sapiens, писал он, мы тем самым признаем, что в этот вид можно включать и четвероруких индивидуумов. Если же, наоборот, не признавать их принадлежности к человеку, то по какому праву мы тогда называем человеком ископаемое с челюстью шимпанзе, кости которого были найдены близ Гейдельберга, или неандертальца, отличающегося от тропи всего лишь несколькими деталями в строении скелета? А также почему мы называем людьми африканских пигмеев, цейлонских веддов или тасманцев, чья черепная коробка менее развита, чем у кроманьонца, а крайние коренные зубы все еще имеют пять бугорков, как у человекообразных обезьян?

Появление на сцене тропи, писал Дрекслер, доказывает всю несостоятельность наших упрощенных представлений о единстве человеческого вида. Единого человеческого вида не существует, существует лишь большое семейство гоминид, своеобразная лестница оттенков, на верхней ступени которой находятся белые, то есть настоящие люди, а на самой нижней — тропи и шимпанзе. Пора отбросить наши старые представления, основанные на чувствах, раз и навсегда научно установить последовательность промежуточных групп, “ошибочно именуемых человеческими”. За статью Дрекслера радостно ухватились расисты всех мастей. Газеты Южно-Африканского Союза под броскими заголовками перепечатали статью Дрекслера, а “Дурбан экспресс” поспешила поставить вопрос: “Люди ли негры?”

Тем временем тропи обнаруживали все новые способности. Под руководством двух механиков они с поразительной быстротой научились обращаться с металлическими частями машин, находить и даже подбирать нужные детали, правда, их так и не смогли научить обращаться с буравом, зато они с явным удовольствием вставляли болты и завинчивали гайки. Они были бесконечно терпеливы в работе, напоминая этим слонов, правда, их нужно было время от времени ободрять ласковым словом, хвалить, а главное, в качестве поощрения давать кусок-другой ветчины. Кроме того, они были необычайно выносливы и не знали усталости. Эти манипуляции тропи с предметами были засняты на пленку, а фильм попал в руки промышленника Вакрайзена, главы текстильной корпорации Австралии, более того, он стал предметом для его коммерческих размышлений. Именно так возник проект порабощения и эксплуатации тропи. Оказалось, что сама территория, на которой находилось их племя принадлежала некой почти угасшей кампании фермеров. Ее акции были быстро скуплены Ванкрайзеном, после чего он предъявил права на тропи и объявил их своей собственностью. Теперь всем участникам экспедиции пришлось всерьез задуматься о том, кто же такие тропи? В самом деле, если они все же люди, претензии корпорации тщетны, если же они животные, придется расстаться с тропи и обречь их на рабское существование на текстильных фабриках.

Но как решить вопрос о том, люди они или животные? И тогда, чтобы сделать этот вопрос предметом всеобщего обсуждения Дуглас Темплмор и его друзья пошли на весьма рискованный и очень сомнительный шаг. Было решено искусственно оплодотворить самку тропи от человека, затем вывезти беременную самку тропи в Англию, а родившегося детеныша умертвить, и тем самым инициировать судебный процесс, цель которого состояла бы в том, чтобы законодательно решить вопрос о принадлежности тропи к роду людскому. При этом главным действующим лицом решил стать Дуглас Темплмор.

Сам по себе этот план был, мягко говоря, сомнителен. Начнем хотя бы с такой логической неувязки – даже в том случае. Если бы суд в Англии признал тропи людьми, это ничуть им не помогло бы, поскольку на Австралию юрисдикция британского суда к тому времени уже на распространялась. Но дело даже не в этом, а в моральных издержках предложенного плана. Вся эта затея с искусственным оплодотворением самки тропи откровенно попахивала зоофилией, поскольку было совсем не понятно, кто такие тропи – люди или обезьяны? Что же касается убийства детеныша тропи, который одновременно был как бы сыном Дугласа, то здесь не может не возникнуть классический вопрос – можно ли на смерти одного невинного существа построить план спасения всего рода тропи? И как здесь обстоит дело с сомнениями Достоевского относительно слезинки ребенка? Подобные вопросы герои романа почему-то не возбуждают, вообще не обращают на них никакого внимания. Но я хотел бы только подчеркнуть, что отвратительные натуралистические детали предложенного плана – это лишь некий литературный прием, способ обсуждения проблемы отличий человека от мира животных. И именно над этой проблемой в данном случае нам имеет смысл задумываться.

Вернувшись в Англию вместе с обряженной в женскую одежду, беременной самкой тропи по имени Дерри, Дуглас первым делом женился на Френсис, а затем приступил к исполнению своего, мягко говоря, сомнительного плана. Френсис, кажется, тоже не видела иного способа спасти бедных тропи от рабства, и потому во всем помогала Дугласу. Родившийся детеныш Дерри был обманом крещен и зарегистрирован Дугласом в мэрии в качестве его незаконнорожденного сына. Процедура эта оказалась весьма непростой, поскольку детеныш Дерри являл собой амальгаму обезьянних и человеческих черт, но развеять сомнения чиновника из мэрии все же удалось. После чего Дуглас бестрепетно ввел детенышу в кровь смертельную дозу стрихнина и сдался в руки полиции. Именно так был инициирован судебный процесс, который должен был решить, кто же такие тропи: люди или животные и чем вообще первые отличаются от вторых?

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС: ПЕРВЫЙ РАУНД (АНАТОМИЯ)

К моменту, когда дело должно было слушаться в суде, Дуглас успел уже одержать первую победу, а именно над общественным мнением. Нельзя сказать того, что все симпатии были на его стороне, но газеты изо дня в день трубили о грядущем судебном процессе. Париж и тот начал говорить о нем, даже Нью-Йорк был заинтригован. Теперь уже нельзя было замять дело или обойти его молчанием. Все спорили о том, кто такие тропи — люди или обезьяны? И кто такой Дуглас Темплмор — преступник или герой? “Ивнинг трибюн” уже за несколько дней до начала процесса вопрошала: “Что ждет Дугласа Темплмора: орден или виселица?”

Большое впечатление на публику произвело также помещенное в “Таймс” открытое письмо “Ассоциации матерей-христианок”. Это было обращение к Папе и Архиепископу Кентерберийскому, в котором ставился вопрос, уже давно терзавший душу отца Диллигена: можно ли и должно ли лишать таинства крещения пятерых маленьких тропи, родившихся в лондонском зоопарке? Одна мысль, что над тропи не был совершен даже обряд малого крещения, “мучила их совесть матерей и христианок”. Мысль эта “гнала сон от их глаз”. И посему они умоляли Папу и архиепископа сказать свое веское слово — решить, наконец, надо ли принять эти маленькие существа в общину христиан? Ватикан хранил упорное молчание. Архиепископ же в письме, свидетельствующем, по общему мнению, о его полном замешательстве, ответил, что, “действительно, перед всеми христианами встает весьма важный вопрос, который не может не волновать и не приводить в смущение наши души”, однако добавил, что было бы неуместным до окончания процесса высказывать свое мнение.

Наконец, процесс открылся, и судья приступил к рассмотрению вопроса по существу. После допроса врача, констатировавшего смерть детеныша, и судмедэксперта для дачи показаний был вызван известный ученый, член Королевского общества антропологов профессор Наач. Королевский колледж естественных наук, к которому обратился суд, рекомендовал его в качестве эксперта, который должен был дать необходимые разъяснения о природе жертвы. Это был уже немолодой человек, с лицом, изрытым морщинами, с взлохмаченными волосами, по которым он то и дело проводил ладонью. Он плохо слышал, и голос у него оказался неприятным. Не успел прокурор закончить свой вопрос, как он начал пронзительным голосом:

“Что вы хотите узнать? Люди ли эти существа? Конечно, люди! Высекают они огонь? Высекают! Обтесывают камни? Ходят прямо? Ходят. Да вы взгляните на их астрагал! Видели ли вы когда-нибудь обезьян с подобным астрагалом? Не стоит вам его и

описывать, все равно ничего не поймете! Есть такая кость в стопе. Одного астрагала было бы достаточно. Не говоря уже о костях плюсны, длинных, как фаланги! У них большой палец на ноге развит так же, как у обезьян? Ну и что же? Есть же у нас аппендикс и остаток третьего века, который достался нам по наследству от пленозавров; а для чего они нам сейчас? Держится прямо – значит, человек. Вот почему важна форма астрагала, на который опираются при ходьбе: если астрагал узкий и тонкий — значит, обезьяна; если широкий и плотный — значит, человек. Вот и все”.

После выступления профессора Наача защита пригласила для дачи показания своего эксперта, им оказался член Королевского общества естественных наук, член Королевского общества палеонтологии и Имперского колледжа антропологии профессор Итонc. Высокий, спокойный, изысканно вежливый, с застывшей улыбкой на губах, он казался полной противоположностью своего ученого предшественника. Суть выступления профессора Итонса сводилась к тому, что профессор Наач исходил из устаревшей теории происхождения человека Ламарка, согласно которой предки человека жили на деревьях и были четверорукими. В процессе приспособления к наземному обитанию задняя пара конечностей постепенно эволюционировала в ноги. Однако по мнению Итонса данные сравнительной анатомии говорят скорее о противоположном — нога человека не только не является дальнейшей ступенью в развитии стопы обезьяны, но, наоборот, по своему строению представляет собой гораздо более примитивный и грубый орган. Нога обезьяны, сформировалась значительно позднее, чем наша, а поскольку у тропи на задних конечностях есть подвижные пальцы, они не могут быть предками человека и представляют собой боковую ветвь эволюции антропоидов. Когда Итонс закончил, профессор Наач, словно школьник, уже тянул со своего места руку. Прокурор попросил суд предоставить ему слово:

Дальнейшая полемика свелась к препирательству между профессорами Наачем и Итонсом. Наача постоянно упирал на астрагал, и тогда профессор Итон был вынужден возразить, что не только прямохождение делает человека человеком. Он попытался доказать обратное – мысль создала руку, а не наоборот. Словом проблема уперлась в классическую задачку – кто раньше был курица или яйцо? Но рука не единственное завоевание человека:

“- Нужен целый комплекс, профессор Наач, и вы это сами прекрасно знаете. Из тысячи шестидесяти пяти отличительных признаков, обнаруженных Кейтом при сравнительном изучении анатомии человека и различных видов обезьян как-то: величина черепной коробки, число спинных позвонков или же число зубных бугорков и т.д., — две трети присущи как человеку, так и различным обезьянам, остальные же характерны лишь для того, кого мы именуем Homo sapiens. И если у индивидуума отсутствует хотя бы один из этих признаков, и не только один из таких специфических, как, например, количество нейронов серого вещества или строение самой нервной клетки, но и такие, как форма и строение зубов, соотношение грудной клетки и позвонка или даже их отростков, — если только мы отметим, повторяю, отсутствие хотя бы одного из этих признаков, мы уже не вправе считать его человеком в полном смысле этого слова.

— А кем же в таком случае вы считаете неандертальского человека?

— Он не принадлежит к Homo sapiens. Мы называем его так только ради удобства.

— А ведды, пигмеи, австралийцы и бушмены?

Пожав плечами, Итонс сокрушенно улыбнулся и беспомощно развел руками.

— Честное слово, профессор, — воскликнул Наач, — уж не согласны ли вы с гнусной статьей Джулиуса Дрекслера?

— Статья Джулиуса Дрекслера, — спокойно возразил Итоне, — открывает перед наукой вполне разумные перспективы. Возможно некоторые его выводы носят следы излишней поспешности и несколько упрощены. Но он совершенно прав в той ее части, где защищает неприкосновенность и независимость науки и напоминает нам, что последняя не нуждается в сентиментальных или так называемых гуманных предрассудках. Добиться равенства между людьми — задача, несомненно, благородная, но она должна интересовать биолога, как говорил мой учитель Ланселот Хогбен, лишь после восьми часов вечера… И если наука в конце концов докажет, что настоящим человеком является лишь белый человек, если она установит, что цветных нельзя считать людьми в полном смысле этого слова, мы, безусловно, сочтем этот факт прискорбным. Но обязаны будем согласиться с подобными выводами. И должны будем признать, что правы были не мы, а наши предки, некогда превратившие их в рабов, тогда как мы, исходя из чисто научной ошибки, неосмотрительно признаем их равными себе. Ропот возмущения пронесся по залу, постепенно он перерос в яростный гул, заглушивший голос профессора Итонса, который, не переставая вежливо улыбаться, умолк. Судья Дрейпер взглянул на свои часы. «Скоро шесть — весьма кстати», — подумал он. И, встав, покинул зал заседания. Публику попросили удалиться”.

Концепция, согласно которой предки человека ранее обитали на деревьях, господствует до сих пор. Причиной перехода к наземному образу жизни, как полагают, стало сокращение количества лесов и появление обширных саванн. Но почему предки человека перешли от передвижения на четырех конечностей к прямохождению? Этот вопрос до сих пор обсуждается антропологами, и, в связи с этим, предложено множество гипотез. Дело в том, что на первых этапах несовершенное прямохождение должно было лишь снизить приспособленность, и нашим предкам каким-то образом удалось проскочить этот опасный промежуток, связанный с тем, что предки человека оказался весьма уязвим для хищников. Есть мнение, что выходом стала “культурная революция” – переход к созданию и использованию орудий труда. Как уже говорилось выше, Освободившиеся руки создали возможности для манипуляции орудиями труда. Едва ли можно говорить о том, что рука создала мысль или наоборот, это проблема аналогична вопросу о том, что было раньше – курица или яйцо? На самом деле имел место процесс коэволюции и взаимного усиления – анатомия руки создавало возможности для эволюции разума, а разум давал возможности для более изощренной эволюции руки. В этом смысле правы обе стороны – и профессор Наач, и профессор Итонс.

Что касается других анатомических признаков человека, их множество, и, вообще, существует большое внутривидовое разнообразие по некоторым признаком. Неандертальца считают сегодня подвидом Homo sapiens, что же касается тасманийцев, веддов и пигмеев, то они являются вариациями собственно человека разумного. И выстраивать все разновидности этого вида в лестницу, где на самом верху находился бы белый человек, нет никаких оснований.

СОМНЕНИЯ СУДЬИ ДРЕЙПЕРА

Возвращаясь с судебного заседания, судья Артур Дрейпер размышлял над услышанным и самой проблемой уникальности человека. Постепенно его мысль выбилась на дорожку, на которой можно было достичь некоторого успеха, понять, кто такие тропи – люди или животные? Он скользнул в прошлое человечества и вспомнил о том, без чего невозможно даже примитивные общества, это система табу. Можно было бы подумать, что мы давно ушли от этого феномена, однако наши многочисленные, условные запреты, разве это тоже не табу?

В конце концов, — думал он, — и у нас, как у дикарей, существуют тысячи табу. Можно, нельзя. Ни одно из наших требований или запрещений не покоится на незыблемом фундаменте… А разве необоснованные запрещения — не те же табу? Мы так же свято, как и дикари, верим в законность, в необходимость своих табу. Единственное различие в том, что мы сумели усовершенствовать свои табу. Мы создали их, опираясь не на магию или тотем, а на философию и религию, а теперь ищем им объяснение даже в социологии и истории. Порой нам приходится выдумывать новые табу. Или на ходу видоизменять старые… Или, если вопреки традициям эти табу начинают казаться нам слишком устаревшими или слишком вредными, мы подновляем их. Я согласен, что в целом все это хорошие, превосходные табу. Чрезвычайно полезные табу. Необходимые для жизни общества.

 У нас, у христиан, — думал он, — по крайней мере имеется Евангелие, заповеди, которые учат: “Возлюби ближнего своего, как самого себя. Подставь левую щеку…” А ведь это находится в вопиющем противоречии с основными законами природы. Вот потому-то мы и считаем, что эти заповеди столь прекрасны. Но что прекрасного в том, что мы противопоставляем себя природе? Почему именно в этом пункте должны мы отвергать законы, которым подчиняются все животные? “Такова воля Господня” — этого, конечно, достаточно, чтобы заставить нас исполнить долг свой, но отнюдь не достаточно, чтобы растолковать его нам. Пусть меня повесят, если все это не просто табу!

Если бы я высказал подобные мысли вслух, все бы решили, что я богохульствую. Но я вовсе не богохульник. Ибо я глубоко убежден в справедливости евангельских заповедей, табу они или нет. И, возможно, именно потому, что они порывают с природой, с ее слепым волчьим законом взаимного пожирания. И вообще, не является ли милосердие, справедливость — словом, все эти табу — противопоставлением природе?.. Пожалуй, если поразмыслить немного, то неизбежно придешь к выводу: для чего были бы нужны нам правила, законы, религиозные заповеди, для чего нам были бы нужны мораль или добродетель, если бы человеку со всеми его слабостями не приходилось постоянно сдерживать и подавлять в себе мощный голос природы?.. Да, да, все наши табу основываются на противопоставлении человека природе… А ну-ка, ну-ка, — прошептал он вдруг, чувствуя приятное волнение мысли, — может быть, это и есть та самая неизменная основа? Не здесь ли следует искать ответ? Возможно, вопрос стоит именно так: есть ли табу у тропи?” – подумал было он, как вдруг пронзительный визг резко затормозившей машины заставил его отскочить назад, и вовремя!”

Дома его поджидал разговор с женой, которая косвенно была знакома с Френсис, девушкой, на которой женился Дуглас Темплмор после возвращения из экспедиции. Речь зашла опять же о процессе, судьбе тропи и Темплмора:

“- Надеюсь, вы не осудите молодого Темплмора? Это было бы чудовищно! Да и вообще, по какому праву, — продолжала она, — вы пошлете его на виселицу?

— Но, моя дорогая…

— В конце концов, вы же сами прекрасно знаете, что он убил всего лишь маленькое животное.

— Ну, положим, этого еще никто не знает…

— Простите, но все указывает на это.

— Что “все”?

— Не знаю. Это само по себе вполне очевидно, — ответила она.

— Что именно очевидно? Право же, вы меня… — Не знаю, — повторила она. — Хотя вот вам: они даже не носят на шее амулетов. Должно быть, позднее сэру Артуру не раз приходило на ум замечание его супруги; возможно, оно в какой-то мере определило его поведение на суде – настолько оно совпадало с его собственной мыслью: есть ли табу у тропи?

Но в эту минуту замечание супруги показалось ему нелепым, и только. Он воскликнул:

— Амулеты! А разве вы сами носите амулеты? Леди Дрейпер с улыбкой пожала плечами.

— Порой мне кажется, что да. Я хочу сказать, иногда мне кажется, что ношу. А разве ваш прекрасный судейский парик, в конце концов, не тот же амулет?

Подняв руку, она остановила готовое сорваться с его губ возражение. И он не без удовольствия — в который раз! – заметил, какая у нее тонкая, белая, еще очень красивая рука.

— Я вовсе не шучу, — сказала она. — Я думаю, у каждого возраста есть свои амулеты. И у народов также. Конечно, молодым нужны амулеты попроще, другим, постарше, — уже более сложные. Но они, я полагаю, есть у всех. А вот у тропи, как вы видите, их нет.

Сэр Артур молчал. Он с удивлением смотрел на свою жену. А она продолжала, складывая салфетку:

— Амулеты совершенно необходимы, если во что-то веришь, не так ли? Если же ни во что не веришь, то… Я хочу сказать, что можно не верить в общепризнанные истины, но это не значит… Я хочу сказать, что даже вольнодумцы, которые утверждают, что ни во что не верят, и те, как мы видим, ищут что-то, не так ли? Одни… изучают физику… или же

астрономию, другие пишут книги, а это и есть, в сущности, их амулеты. Таким образом, они… Ну, словом, это их убежище против всего того, что нас так пугает, когда мы об этом думаем… Вы согласны со мной? Он молча кивнул головой. Она рассеянно вертела салфетку, продетую в серебряное кольцо.

— Но если действительно ни во что не верить… — продолжала она, — не иметь никаких амулетов — значит никогда ни над чем не задумываться, не правда ли? Никогда. Потому что, как только начинаешь задумываться… мне кажется… начинаешь бояться. А как только начинаешь бояться… Даже у тех несчастных негров, которых мы с вами видели на Цейлоне, Артур, даже у этих совершенно диких негров, которые ничего не умеют делать, не могут сосчитать до пяти и едва умеют говорить… даже у них есть свои амулеты. Значит, они верят во что-то. А раз они верят… значит, они уже задумывались над чем-то… задумывались над тем, кто обитает на небе или, может быть, в лесу, не знаю где… задумывались над тем, во что они могут верить… Вот видите! Даже они, эти несчастные дикари, задумывались… Так вот, если какое-нибудь существо ни над чем не задумывается… действительно ни над чем, совершенно ни над чем… значит, это – просто животное. Мне кажется, только животное может жить и что-то делать на этой земле, не задаваясь никакими вопросами. Вы не согласны со мной? Даже деревенский дурачок и тот задумывается над чем-то… Они поднялись из-за стола. Сэр Артур подошел к жене, осторожно обнял ее и поцеловал в висок.

— Вы высказали сейчас весьма интересные соображения, дорогая моя. Пожалуй, обо всем этом следует подумать. И если вы разрешите, немедленно же! Пока ко мне не пришли с визитом. Я как раз жду гостя…

Леди Дрейпер нежно коснулась своими седеющими локонами щеки мужа.

— Вы ведь оправдаете его, да? — спросила она с пленительной улыбкой. — Мне будет так жаль эту девочку!

— Повторяю вам, дорогая, одни только присяжные…

— Но ведь вы сделаете все, что от вас зависит?

— Надеюсь, вы не потребуете от меня никаких обещаний? — мягко спросил сэр Артур.

— Конечно. Я просто полагаюсь на вашу справедливость, Артур. – Супруги еще раз поцеловались, и сэр Артур вошел в свой кабинет. И сразу же опустился в глубокое кресло.

— У тропи нет табу, — сказал он чуть ли не вслух. — Они не рисуют, не поют, у них нет ни праздников, ни обрядов, нет никаких знаков, нет колдунов, и у них нет даже амулетов. Они даже не людоеды. И он произнес еще громче:

— Могут ли существовать вообще люди без табу?”

В самом деле если у тропи нет ни табу, ни амулетов, можно ли их называть людьми? Они лишены даже зачатков того, что мы называем метафизическим мышлением, то есть мышлением, выходящим за пределы обыденности. Думается, это весьма важный пункт, но мы будем обсуждать его несколько позднеен.

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС: ВТОРОЙ РАУНД (ПОВЕДЕНИЕ)

Вопрос на самом деле состоял не в том, различаются ли принципиально люди и тропи по своей анатомии – между ними, конечно, были достаточно внятные различия, вопрос состоял в другом – обладают ли тропи такими ментальными свойствами, которые отделяли бы их от мира животных? В связи с этим на следующем заседании были выслушаны еще два антрополога. И хотя оба они считали, что Раranthropus erectus следует отнести к человеческому роду, обосновывая этот вывод, они так противоречили друг другу, что защита ограничилась лишь насмешливым молчанием. В свою очередь защита вызвала двух ученых-психологов — профессора Рэмпола, крупнейшего специалиста по вопросам психологии примитивных народов, и капитана Троппа, человека, посвятившего себя изучению умственных способностей человекообразных обезьян.

Увы, первый же обращенный к нему вопрос, казалось, привел ученого в замешательство: существует ли, спросили его, признак, по которому можно безошибочно, исходя из данных науки, отличить разум примитивного человека от ума животного?”Профессор Рэмпол начал с того, что еще несколько месяцев назад он бы сказал, что человека от животных отличает язык — коммуникация у животных инстинктивная и застывшая, у человека она усложнена памятью и воображением. Но у тропи речь была хотя и инстинктивной, но она все же могла расширяться за счет новых слов, то есть по своей системе коммуникации тропи зависли где-то между животными и людьми. Подумав, профессор добавил:

“- Некоторые ученые считают, что это специфическое различие лежит в способности человека создавать мифы. По мнению других, оно заключается в способности человека пользоваться символами, и прежде всего простейшим из них — словом. Но в обоих этих случаях мы сталкиваемся с одной и той же проблемой: какой специфической необходимостью обусловлено создание мифов и символов?”

Высказывание профессора может показаться не совсем понятным, но речь он ведет в сущности об одной трудности – где пролегает граница между животными и людьми по языку. Далее профессор Рэмпол сравнил мозг человека с огромной телефонной станцией, но какое число связей отделяет человека от животных? Но где пролегает эта граница, осталось непонятным. А далее судья задал свой излюбленный вопрос про амулеты:

“- Видели ли вы хоть одно племя, которое бы не носило амулетов?

По залу пронесся легкий смех, несколько ослабивший напряжение. Но профессор даже не улыбнулся.

— А ведь и в самом деле нет. Никогда не видел, — после некоторого колебания ответил он.

— Чем же вы объясняете это явление?

— Что именно вас интересует?

— Не кажется ли вам, что вера в амулеты, которая существовала во все века и у всех народов, свойственна исключительно человеку?

— Да. Равно как и способность создавать мифы. Но это еще ничего не доказывает.

— Как знать, — возразил сэр Артур. — Разве способность задавать себе вопросы, даже самые примитивные, не свойственна только человеку, одному лишь человеку, пусть самому неразвитому, самому отсталому?”

Но так ли это на самом деле? Неужели у животных вообще отсутствует отвлеченное мышление? На этот вопрос попытался ответить другой специалист по поведению обезьян, приглашенный судом в качестве эксперта, – капитан Тропп:

“- Считаете ли вы, капитан Тропп, что даже самые развитые обезьяны лишены малейшей способности абстрагировать?

— Ну, конечно, нет! — воскликнул толстяк.

— Простите!

— Вовсе они не лишены этой способности. Они могут абстрактно мыслить, точно так же, как и мы с вами.

Сэр Артур растерянно заморгал глазами, в зале воцарилось молчание.

— Профессор Рэмпол сказал нам… — начал он наконец.

— Знаю, знаю, — перебил его капитан Тропп. — Все эти люди считают животных просто дураками!

Сэр Артур не смог сдержать улыбки, и весь зал, облегченно вздохнув, улыбнулся вслед за ним.

— Вы не читали моего сообщения, — продолжал Тропп, — об опытах Вольфа? Тогда послушайте: он установил у своих шимпанзе автоматический раздатчик изюма, работающий при помощи жетонов. Обезьяны очень скоро научились им пользоваться. Затем он установил автомат, выдающий жетоны. Обезьяны включили его и полученные жетоны сразу же опустили в первый. Но немного погодя Вольф выключил раздатчик изюма. Тогда обезьяны набрали себе жетонов и спрятали их в ожидании того часа, когда

первый автомат снова заработает, словом, они как бы изобрели для себя деньги и даже узнали, что такое жадность. Что же, по-вашему, это не абстрактное мышление? Или, например, их речь! Обычно считают, что обезьяны не умеют говорить. Но они говорят, и еще как говорят! Шестьдесят лет назад Гарнер установил, что между нашим языком и языком обезьян существует только количественная разница; больше того, у нас с ними много общих звуков. Я знаю, Делаж и Бутан во Франции опровергают это мнение. Но сравнительное изучение гортани, проведенное Джакомини, дало возможность составить шкалу, показывающую, как постепенно совершенствуется гортань у гоминидов: от орангутанга через гориллу, гиббона, шимпанзе, бушмена, негритянку до белого человека. Почему же развитию гортани не должно соответствовать развитие речи? Разве обезьяны виноваты в том, что мы не понимаем их языка? Кстати, милорд, они понимают нас гораздо лучше: у Гледдена была обезьяна-шимпанзе, она, не задумываясь, выполняла сорок три приказания, которые отдавались без сопровождения жестов. Что же, по-вашему, это не абстрактное мышление? А Фэрнесу удалось научить молодого орангутанга произносить слово «папа». Добиться этого было весьма затруднительно, ибо у животных имеется тенденция не выдыхать звуки, которым их стараются научить, а, так сказать, глотать. Но, научившись слову «папа», орангутанг произносил его всякий раз, когда к нему подходил мужчина, и никогда не называл так женщин: что же, по-вашему, и это не абстрактное мышление? Затем Фэрнес, придавливая язык орангутанга лопаточкой, научил его произносить слово «cup» [чашка (англ.)]. Возможно, такой метод покажется вам искусственным, но с тех пор орангутанг всегда говорил слово «cup», когда ему хотелось пить: что же это, как не абстрактное мышление? Затем Фэрнес попытался научить его произносить артикль «the» — это ведь уж абстракция чистой воды. К несчастью, молодой орангутанг умер, так и не усвоив звука «the»…

— Охотно верю, — сказал сэр Артур, — у меня есть немало друзей-французов, право же, людей достаточно смышленых, которые так и не смогли научиться произносить это слово… Бедная обезьянка… Но мы, кажется, не совсем правильно поставили наш

вопрос. Комиссии хотелось бы знать: не приходилось ли вам самому наблюдать, или, может быть, вам известны факты, что кто-то другой заметил у обезьян хотя бы зачатки метафизического мышления?

— Метафизического мышления… — задумчиво повторил капитан Тропп и опустил голову, отчего у него сразу же появилось три подбородка. — Что вы понимаете под этим термином? — наконец спросил он.

— Мы понимаем под этим… чувство беспокойства, — ответил сэр Артур, — чувство страха перед неизвестным, желание объяснить необъяснимое, способность верить во что-то… Словом, не приходилось ли вам встречать обезьян, у которых были

бы свои амулеты?

— Да, я видел обезьян, которые привязывались к какой-нибудь вещи так же, как ребенок привязывается к своему плюшевому медвежонку. Они играли с полюбившимися им предметами и не расставались с ними даже ночью. Но это вовсе не амулеты.

Если говорить об абстрактно-логическом мышлении, то его элементы, безусловно, есть у животных — многие их виды способны создавать элементарные абстракции, им доступны также элементарные логические умозаключения. Вопрос об интеллектуальных и лингвистических способностях еще будет обсуждаться ниже – во второй статье, являющейся обсуждением романа, что же касается коллегии присяжных, то, выслушав мнение экспертов, она оказалась в полной растерянности. После долгих споров они вообще отказались решать вопрос о том, чем отличается человек от животных, и куда стоит отнести бедных тропи. Процесс зашел в полный тупик. В газетах ирония по поводу решения присяжных не знала пределов. Что же касается бщественного мнения, то оно было возбуждено, дело запахло скандалом, и тогда у судьи Дрейпера возникла идея, которую он высказал лорду-хранителю печати, а именно создать специальную парламентскую комиссию, которая сформулировала бы определение человека и точно обозначила бы признаки, отделяющего его от мира животных? Такая комиссия была создана, и теперь дебаты были перенесены в ее среду.

МУКИ ПАРЛАМЕНТСКОЙ КОМИССИИ

Во время заседания комиссии оказалось, что у каждого его члена имеется свое, твердое мнение о том, чем человек отличается от животных. Старейшина сообщил всем, что проблема была в свое время решена известным религиозным реформатором Уэсли, который полагал, что разум не является в данном случае основным критерием. В самом деле, многих животных никак не назовешь глупыми, с другой стороны вряд ли свидетельствуют о мудрости человека такие его заблуждения, как фетишизм или колдовство, не свойственные даже животным. Подлинное различие, по словам Уэсли, заключается в том, что люди созданы, дабы познать Бога, а животные познавать Его в принципе не способны.

Затем слова попросила маленькая седая квакерша с детскими глазами, робко смотревшими из-за толстых стекол очков; тихим дрожащим голосом она пролепетала, что ей не совсем понятно, как можно узнать, что творится в сердце собаки или шимпанзе, и как можно с такой уверенностью утверждать, что они по-своему не познают Бога? “Но, помилуйте! — запротестовал старейшина. — Тут нет никаких сомнений! Это же совершенно очевидно!” Но маленькая квакерша возразила, что утверждать — еще не значит доказать. Другой член комиссии, застенчивый на вид мужчина все настаивал на том, что человек – это животное, наделенное разумом. “А где же, по-вашему, начинается Разум? — иронически осведомился изящный джентльмен в безукоризненно накрахмаленных воротничке и манжетах”. “Это как раз нам и следует определить”, — ответил робкий господин. Но старейшина заявил, что, если только комиссия намеревается дать такое определение Человеку, в котором будет отсутствовать идея Бога, он, в силу своих религиозных убеждений, не сможет принимать дальнейшее участие в ее работе.

Однако председательствующий сэр Кеннет Саммер напомнил, что определение, которое им предстоит подготовить, должно удовлетворять людей самых различных убеждений. Это означает, что нет никаких оснований опасаться, что в определении будет отсутствовать идея Бога; однако неправильно настаивать на исключительно теологическом определении, так как его не смогут признать многие агностики, и не только на континенте, но и на самих Британских островах.

Затем слово взял высокий плотный мужчина с роскошными белыми усами, отставной полковник, служивший когда-то в колониальных войсках в Индии и прославившийся своими многочисленными любовными историями, сказал, что его мысль на первый взгляд может показаться присутствующим несколько парадоксальной. Далее он сообщил, что, наблюдая в течение многих лет людей и животных, он пришел к выводу, что есть нечто такое, что свойственно одному лишь человеку, а именно половые извращения, в частности, гомосексуализм. По его твердому убеждению, человек — единственное в мире животное, способное культивировать их. Но один из присутствующих джентльменов, фермер из Хемпшира, сообщил, что однополая любовь нередко встречается у уток, причем как среди самцов, так и среди самок.

По его мнению, добавил он, комиссия ни к чему не придет, если будет придерживаться строго ограниченных представлений: зоологии, психологии, теологии и так далее. Человек – “сложный” комплекс, сказал он. Он существует лишь в своих связях с окружающими его предметами и людьми. Это окружение и определяет его так же, как и он сам определяет это окружение, и это взаимодействие, беспрестанно возобновляемое, и создает постепенно Историю, вне которой ничто не имеет значения.

Джентльмен в безукоризненных манжетах оттянул указательным пальцем, на котором сверкал бриллиантовый перстень, сказал, что его уважаемый коллега в своем хемпширском замке, видимо, здорово нахватался Маркса. Но если он собирается обратить в марксистскую веру не только членов комиссии, но и весь английский парламент, то пусть запасется терпением. Тут вмешалась маленькая квакерша, тихо прошептавшая, что вовсе необязательно быть марксистом, чтобы рассуждать так, как их коллега, однако его точка зрения все равно ничего не дает, поскольку нужно объяснить, почему у животных не происходит того же. Если история человека находится в постоянном изменении, чего нельзя сказать о животных, значит, существует же что-то особое, присущее только человеку, что и следует определить.

Сэр Кеннет Саммер спросил, не желает ли она изложить свою точку зрения. Маленькая дама ответила, что, конечно, желает, тем более что у нее на сей счет имеется свое особое мнение. Человек, сказала она, единственное в мире животное, способное на бескорыстные поступки. Другими словами, доброта и милосердие присущи лишь человеку и только ему одному. Старейшина не без сарказма осведомился, на чем основывается ее утверждение о неспособности животных на бескорыстные поступки: разве не сама она только что попыталась доказать, что, возможно, они также познают Бога? Джентльмен-фермер добавил, что его собственная собака погибла во время пожара, бросившись в огонь спасать ребенка. Впрочем, даже доказав, что вышеназванные чувства присущи лишь человеку, надо еще установить, как правильно указала многоуважаемая леди, источник подобного различия.

Затем взял слово джентльмен в накрахмаленных манжетах и заявил, что от прошедших цивилизаций осталось только искусство, именно оно служит тестом существования человека от кроманьонца до наших дней. Джентльмен-фермер заметил, что, хотя мысль эта, конечно, спорная, лично он склонен ее принять. Однако он спросил у своего коллеги, может ли тот дать точное определение искусству? Коль скоро, по его мнению искусство определяет человека, надо раньше определить, что такое искусство. Джентльмен в накрахмаленных манжетах ответил, что и скусство не нуждается ни в каких определениях, ибо оно единственное в своем роде проявление, распознаваемое каждым с первого взгляда. Джентльмен-фермер возразил, что в таком случае и человек не нуждается в особом определении, ибо он тоже принадлежит к единственному в своем роде биологическому виду, распознаваемому каждым с первого взгляда. Джентльмен в накрахмаленных манжетах ответил, что как раз об этом он и говорил.

Тут сэр Кеннет Саммер напомнил присутствующим, что комиссия собралась не для того, чтобы установить, что человек. На этом заседание закрылось. Все выглядели озадаченными. Холеные усы джентльмена в манжетах не смогли скрыть кислой улыбки, кривившей уголки его тонких губ. Старейшина был бледен, щеки его нервически подергивались. За толстыми очками маленькой квакерши, кажется, блестели слезы. Крупные капли пота выступили на лбу джентльмена-фермера, а полковник Стренг нетерпеливо покусывал свои роскошные белые усы.

ДОГАДКА СУДЬИ ДРЕЙПЕРА

Позднее на заседании парламентской комиссии вновь заслушали профессора Рэмпола и капитана Тропа, и когда они закончили и удалились, старейшина воскликнул:

“- Разве я был не прав? Они сказали то же, что и Уэсли!

— С чего вы взяли? — спросил джентльмен в манжетах.

— Именно молитва отличает человека от животного.

— Лично я ничего подобного не слышал!

— Имеющий уши… — начал было старейшина.

— Я слышал как раз обратное. Рэмпол сказал: «Ум человека способен за внешней формой предметов улавливать их сущность. А у животных ум не улавливает даже внешней формы, он не идет дальше ощущений».

— Но Тропп опроверг это положение! — воскликнул старейшина. – Вспомните только макаку Верлена: она отличала треугольник от ромба, ромб от квадрата, кучку в десять бобов от кучки в одиннадцать!

— Возможно, мне удастся внести ясность, — мягко сказал сэр Артур.

Сэр Кеннет попросил судью примирить противоположные точки зрения.

— Сравнивая ум человека и ум животного, — начал сэр Артур, — профессор Рэмпол, в общем, говорил нам не столько о количественном различии, существующем между ними, сколько о качественном. Он утверждал даже, что так всегда происходит в природе: небольшое различие в количестве может вызвать неожиданные перемены, полное изменение качества. Например: можно в течение некоторого времени нагревать воду, но она по-прежнему будет оставаться в жидком состоянии. А потом в определенный момент одного градуса будет достаточно, чтобы из жидкого состояния она перешла в газообразное. Не то же ли самое произошло и с интеллектом наших пращуров? Небольшое, может быть, совершенно незнаительное количественное изменение мозговых связей заставило его совершить один из тех скачков, которые определяют полное изменение качества…

— Профессор Рэмпол, — продолжал сэр Артур, — указал, в чем именно заключалось это качественное изменение: разница между мышлением неандертальского человека и мышлением человекообразной обезьяны, вероятно, была количественно невелика.

Но, надо полагать, в их отношениях с природой она была поистине огромной: животное продолжало бездумно подчиняться природе, человек же вдруг начал ее вопрошать.

— Да это же… — воскликнули одновременно старейшина и джентльмен в манжетах, но сэр Артур не обратил на них внимания.

— А для того, чтобы спрашивать, необходимо наличие двоих: вопрошающего и того, к кому обращены вопросы. Представляя единое целое с природой, животное не может обращаться к ней с вопросами. Вот, на мой взгляд, то различие, которое мы

пытаемся определить. Животное составляет единое целое с природой. Человек не составляет с ней единого целого. Для того чтобы мог произойти этот переход от пассивной бессознательности к вопрошающему сознанию, необходим был раскол, разрыв, необходимо было вырваться из природы. Не здесь ли как раз и проходит граница? До этого разрыва — животное, после него – человек? Животные, вырвавшиеся из природы, — вот кто мы.

Несколько минут прошло в молчании, которое нарушил полковник Стренг, прошептав:

— Все это не так уж и глупо. Теперь мы можем объяснить гомосексуализм.Мы можем теперь объяснить, — проговорил сэр Артур, — почему животные не нуждаются ни в мифах, ни в амулетах: им неведомо их собственное невежество. Но разве мог ум человека, вырвавшегося, выделившегося из природы, не погрузиться сразу же во мрак, не испытать ужаса? Он почувствовал себя одиноким, предоставленным самому себе, смертным, абсолютно невежественным — словом, единственным животным на земле, которое знает лишь то, что «ничего не знает», не знает даже, что оно такое. Как же ему было не выдумывать мифы о богах или духах, чтобы оградиться от своего невежества, идолов и амулетов, чтобы оградиться от своей беспомощности? И не доказывает ли как раз отсутствие у животных таких извращающих действительность измышлений, что им неведомы и страшные вопросы. Присутствующие молча смотрели на оратора.

— Но тогда, если человек — разумный человек — и история человечества обязаны своим появлением этому отрыву, этой независимости, этой борьбе, этому отделению от природы, если, для того чтобы животное стало человеком, ему необходимо было сделать этот мучительный шаг, то как, по какому признаку, наконец, мы можем понять, что шаг этот сделан? Ответа на его вопрос не последовало”.

Увидеть признак человека в том, что он вырвался из природы – стереотипная точка зрения. Оригинальным здесь является утверждение, что это стало причиной чувства беспомощности и страха, породив тем самым мифы, амулеты и, в конечном счете, религию. Замечу также то, что во французском варианте роман Веркора называется не “Люди или животные?”, а “Les animaux denatures”, то есть “Денатурированные животные”. Это словосочетание из речи судьи Дрепера, приведенной выше, может быть переведено различными способами, в русском варианте романа оно может быть таким — “животные, вырвавшиеся из природы”.

ВЕРДИКТ

Чуть позже, во время беседы судьи в клубе лорд-хранитель печати заметил: “Вы их здорово взбудоражили”, а затем добавил: “По их словам, вы проповедуете бунт”. Он имел в виду то, что членам комиссии не понравилось противопоставление человека природе, а именно утверждение, что человек вырвался из природы и как бы находится к ней в оппозиции. По мнению лорда-хранителя печати правильно скорее обратное — в действительности мы вовсе не вырвались из природы, и не вырвемся из нее никогда, мы всегда будем составной ее частью. На это судья возразил:

“- Мы вырвались из природы точно так же, как тот или иной человек отделяется от толпы: от этого он не перестает быть человеком, но зато может теперь смотреть на толпу извне, избавиться от ее воздействия и разобраться во всем беспристрастно.

— Конечно, конечно, хотя, видите ли, это звучит несколько двусмысленно…

— Вот если бы мы, — продолжал министр, — сумели ему предложить… с соответствующими комментариями, конечно… определение… которое никого бы не шокировало и всех бы устраивало…

— Что вы имеете в виду?

Министр с минуту молча смотрел на судью и затем произнес:

 — Религиозный дух.

Судья онемел.

 — Я виделся с председателем, — не давая ему опомниться, продолжал министр. — Вся комиссия согласна. Даже этот слегка фашиствующий молодой человек. Как там его зовут? Конечно, эти понятия надо взять в самом широком смысле слова. Религиозный дух подразумевает и способность абстрактно мыслить, и способность исследовать, и жажду истины, и прочее. Это понятие включает не только веру, но и науку, искусство, историю и даже колдовство, магию — словом, все что угодно. В общем то же самое говорите и вы. Только в несколько ином изложении.

Судья после некоторых колебаний согласился, а чуть позже на основании доклада комиссии Саммера, после небольших поправок, парламент принял статьи следующего закона:

Статья I. Человека отличает от животного наличие религиозного духа.

Статья II. Основными признаками религиозного духа являются (в нисходящем порядке): Вера в Бога, Наука, Искусство во всех своих проявлениях; различные религии, философские школы во всех своих проявлениях; фетишизм, тотемы и табу, магия, колдовство во всех своих проявлениях; ритуальное людоедство в его проявлениях.

Статья III. Всякое одушевленное существо, которое обладает хотя бы одним из признаков, перечисленных в статье II, признается членом человеческого общества, и личность его гарантируется на всей территории Соединенного Королевства всеми законами, записанными в последней Декларации прав человека.

Но кто же тогда такие тропи – люди или животные? Комиссия по очереди выслушала мнение Крепса, Диллигена, супругов Грим и других антропологов, имевших возможность наблюдать за поведением тропи. Поначалу казалось, что у тропи отсутствуют какие-либо признаки “религиозного духа”. У них не было ни идолов, ни амулетов, ни татуировок, ни танцев, ни ритуалов, не говоря уже о таких сложных вещах как наука и искусство. Правда, они хоронили своих мертвецов, но при этом никаких погребальных обрядов у тропи заметить не удалось. Была замечена лишь одна странность в их поведении – они зачем-то коптили на огне добытое мясо. Это делалось вовсе не для того, чтобы изменить его пищевые свойства, копчение было чисто формальной процедурой. И это обстоятельство позволило говорить о наличии ритуального поклонения огню у тропи, признание ими его магической власти очищения. При этом племя оказалось разделенным на две части – одни делали это и именно они производили впечатление гордецов и свободолюбцев. Другая часть племени, легкомысленная и беззаботная, продавала свою свободу за несколько кусков мяса. Попав в лагерь экспедиции, она сразу же отказывается от обычая племени. И папуасы не ошиблись — первых они сочли за людей и ритуально поедали их, а вторых рассматривали лишь в качестве обезьян. У этого племени, стоящего на границе между человеком и животным, не все особи сумели перешагнуть эту границу. Но поскольку некоторые из них все же перешли необходимую грань, это оказалось основанием требовать, чтобы весь вид был принят в лоно человечества.

Это решение могло бы стать роковым для Дугласа Темплмора, но суд принял во внимание то обстоятельство, что, совершая убийство детеныша тропи, он не знал, кто такие тропи – люди или животные? Таким образом, процесс окончился в духе happy end – и тропи, и Дуглас Темплмор были спасены. И все же сам по себе закон, принятый парламентом, едва ли мог удовлетворить многих, как атеистов, так и верующих. Атеистов – потому, что речь там все же идет о религиозном духе, а верующих потому, что к религиозному духу приравнен поиск истины вообще, не говоря уже о такой вещи как людоедство. Но самое странное то, что главные герои, включая Дугласа Темплмора, тоже испытывали неудовлетворенность решением суда, и это несмотря на то, что процесс достиг цели – тропи были спасены. О претензиях Дугласа речь еще пойдет ниже, но прежде я хотел бы обратить внимание на то, что, кажется, даже Сибилла ожидала от итогов процессов чего-то большего. Возможно, она ожидала, что он как-то прояснит и решит ее внутренние проблемы. Это ожидание можно ощутить, в частности, в ее разговоре с Френсис еще во время процесса:

“- Вот вы, Сибила, гордитесь тем, что для вас «не существует моральных принципов». А потому ли их не существует для вас, что мы до сих пор не знаем, каков этот отличительный признак? И если бы мы установили этот признак, не повлиял бы он, хотя бы отчасти, на ваши поступки? Сибила задумалась.

— Возможно… — повторила она. — Вы коснулись моего самого больного места, Френсис. Обычно мне удается довольно удачно скрывать свою слабость. — Голос ее неузнаваемо изменился. — Да, для меня «не существует моральных принципов»… но я этим не «горжусь», уверяю вас… Представьте, я почти всегда знаю, что думают обо мне люди… Но вы не знаете, конечно, что порой это причиняет мне страдания. Конечно, не то, что они обо мне думают! А то, что все мои поступки полностью зависят только от меня одной, от собственных моих суждений… Иногда меня охватывает… такой ужас, что начинает кружиться голова… Вы удивлены, Френсис? Я казалась вам не столь уязвимой? Лучше «забронированной»? Все на свете уязвимы; броня – лишь видимость. Да, Френсис, на небесах никого нет, мы это знаем, и все-таки нам трудно привыкнуть к такой мысли.

Привыкнуть к тому, что поступки наши не имеют никакого смысла… Что и хорошие, и плохие могут случайно породить добро или зло… А Бог всегда, всегда молчит… Мы определяем понятие добра и зла, основываясь лишь на своих собственных, непостоянных, как зыбучие пески, представлениях… И никто не приходит нам на помощь… — Она вздохнула.

— Не так уж все это весело.

— Ну а если, — тихо спросила Френсис, — ну а если Дуг заставит наконец ответить… найти, раскрыть в конце концов этот признак, этот отличительный признак, которым должны обладать тропи, дабы мы смогли принять их в качестве равноправных членов в франкмасонское общество — я имею в виду сообщество людей, которое требует наличия души у своих членов… Разве не на этом признаке основывалось бы все наше поведение, поведение людей? Не на зыбучем песке наших представлений, как вы говорите, не на призрачном, расплывчатом определении добра и зла, а на незыблемом, как гранит, определении того, что есть человек… И даже разве вам, Сибила, не принесло бы это облегчения и спокойствия, разве не появилась бы у вас путеводная звезда?

— Что есть человек… — прошептала Сибила.

— Хотим мы того или нет, — в раздумье промолвила вполголоса Френсис.

— Что есть человек… — снова проговорила Сибила.

— Независимо от добра и зла, — добавила Френсис.

— Что есть человек… — еще раз произнесла Сибила. — А это действительно можно было бы узнать? — спросила она, словно школьница, и в голосе ее прозвучало наивное и трогательное волнение. — И вы думаете, что это можно будет сделать? – повторила она через минуту все тем же тоном.

— Если это возможно для тропи, Сибила, то это так же возможно и для нас, — ответила Френсис. — Но для этого не надо… не надо считать Дуга Дон Кихотом. Надо верить ему безоговорочно, — прошептала она с верой и болью”.

И едва ли аморфное определение, принятое парламентом, могло бы в чем-то помочь Сибиле. Не устроили итоги процесса и Френсис, ее продолжало шокировать то, что для спасения тропи Дугласу пришлось убить человеческое существо, а, как известно, даже Царство Небесное не стоит слезинки одного ребенка, а, кроме того, она отчетливо понимала, что включение тропи в человеческую семью – это по меньшей мере двусмысленный дар. Эти мысли она изложила в беседе с Гертрудой, женой судьи Артура Дрейпера:

“- Неужели вы думаете, что тропи будут счастливее, став людьми? Я, например, в этом глубоко сомневаюсь.

— Конечно, не станут счастливее, — ответила Френсис.

— Вот как! Значит, вы согласны со мной?

— Речь идет не о счастье, — сказала Френсис. — По-моему, это слово здесь не подходит.

— Жили они, не зная забот, а теперь их, наверное, начнут приобщать к цивилизации? — с ядовитым сочувствием осведомилась

Гертруда.

— Должно быть, начнут, — ответила Френсис.

— И они станут лжецами, ворами, завистниками, эгоистами, скрягами…

— Возможно, — согласилась Френсис.

— Они начнут воевать и истреблять друг друга… Нечего сказать, мы сделали им прекрасный подарок!

— И все-таки подарок, — возразила Френсис.

 — Подарок?

 — Да. Прекраснейший подарок. Я тоже, конечно, много думала об этом последнее время.   — Вначале я очень страдала.

— Из-за тропи?

— Нет, из-за Дугласа. Его оправдали. Но он все-таки убийца, что бы там ни было “.

Фрэнсис сильно тяготило, что ради спасения тропи Дуглас был вынужден совершить убийство невинного существа. Он вспоминала о своем крестном, который случайно сбил автомобилем ребенка, своего сына – он тоже был ни в чем не виноват, но Фрэнсис все равно испытывала инстинктивный ужас от его появления и одновременно отвращение к себе.

“- Я и самой себе казалась отвратительной. А потом… Теперь я считаю, что все это прекрасно. Мне это объяснил Дуг. Я не все помню. Но, как и он, я чувствую, что это прекрасно. В этом страдании, в этом ужасе — красота человека. Животные, конечно, гораздо счастливее нас: они не способны на подобные чувства. Но ни за какие блага мира я не променяю на их бездумное существование ни этого страдания, ни даже этого ужаса, ни даже нашей лжи, нашего эгоизма и нашей ненависти.

— Пожалуй, и я тоже, — прошептала леди Дрейпер и глубоко задумалась.

— После процесса, — продолжала Френсис, — нам по крайней мере стало ясно одно: право на звание человека не дается просто так. Честь именоваться человеком надо еще завоевать. И это звание приносит не только радость, но и горе. Завоевывается оно ценою слез. И тропи придется пролить еще немало слез и крови, пройти через раздоры и горькие испытания. Но теперь я знаю, знаю, знаю, что история человечества не сказка без конца и начала, рассказанная каким-то идиотом”.

Но самое странное, что и сам Дуглас Темплмор был не удовлетворен итогами процесса. Что не устроило его, вообще трудно постичь. Он убил человеческое существо, но вовсе не это его беспокоит. Может быть, его не устроило само определение, принятое парламентом, скорее всего именно это, но что именно его не устроило? Единственным источником догадок здесь может быть его диалог с судьей Артуром Дрейпером, который я привожу ниже:

“- Нет, это полное поражение, — с горечью проговорил Дуг, отхлебнув глоток портвейна.

— В вас говорит непримиримость молодости, — улыбнулся сэр Артур. — Все или ничего, не так ли?

— Но то малое, что сделано, ничего не дает. Да и сделано-то отнюдь не из благородных побуждений! А это еще хуже, чем ничего.

— Нет. Дело сделано. И это главное… Вам представился прекрасный случай посмеяться надо мной, — добавил он, сдерживая насмешливую улыбку.

— Не понимаю почему?

— Вам бы следовало послушать мой спор с лордом-хранителем печати. Я говорил ему как раз обратное.

— Вы изменили свое мнение?

— Ничуть. И в этом-то самое забавное. С ним я рассуждаю, как вы. С вами — как он. Знаете, из всего этого можно извлечь весьма ценный урок.

— Интересно знать какой.

— Не помню уж, кому принадлежат эти слова, — сказал судья: — «Было бы слишком прекрасно умереть за абсолютно правое дело!» Но ведь на свете таких «абсолютно правых дел» не существует. Даже в наиболее правом деле справедливость играет лишь второстепенную роль. Чтобы поддержать его, необходимы как раз те самые соображения, которые вы называете неблагородными. Почему это так, нам с вами отныне вполне понятно: человеческий удел двойствен в самой своей основе, не с нас эта двойственность началась, и мы постоянно пытаемся бороться против нее. В этой борьбе, даже в тех падениях и поражениях, без которых она немыслима, — величие человека”.

В послесловии к роману сам Веркор пишет нечто подобное – его цель при написании романа состояла не в том, чтобы решить проблему, а в том, чтобы подобно Сократу призвать читателя к размышлению над ней. И эта цель Веркору вполне удалась. Однако смысл, который хотел вложить в роман сам Веркор, все же не совсем ясен. В качестве эпиграфа к роману Веркор использовал цитату из вымышленной книги Дугласа Темплмора “Животные или почти животные”, она звучит так: “ Все несчастья на земле происходят оттого, что люди до сих пор не уяснили себе, что такое человек, и не договорились между собой, каким они хотят его видеть”. Но почему все несчастья происходят из-за того, что мы не уяснили, что такое человек? Дело вовсе не в том, что мы не договорились об определении того, что такое человек, скорее в том, что нам невозможно своими силами воплотить идеал. Этот странный эпиграф к роману “Люди или животные?”, вероятно, отражает изменения в мировоззрении, которые произошли с Веркором незадолго до его написания. Об этом обстоятельстве Веркор сообщил в послесловии к роману. Что-то случилось в мировоззрении писателя, и это нашло также отражение в романе “Гнев”, сборнике новелл “Глаза и свет” и книге “Более или менее человек”. Что именно произошло с Веркором, и какой оказалась его философия и новая формула человека, русскому читателю понять трудно, поскольку эти книги до сих пор не переведены, но, повторюсь, как провокация и предложение к размышлению роман Веркора “Люди или животные?” вполне удался.

Дата: 09.07.2018