Аргумент дизайна: II. Движение разумного замысла — новый вызов дарвинизму

Вячеслав Алексеев

СОДЕРЖАНИЕ

Движение Разумного Замысла
«Неупрощаемая сложность»: Майкл Бихи
Виолован vs Перах: «Неупрощаемая сложность»
Виолован vs Перах: Расчет вероятностей
Парадокс миллиона обезьян
Творческая роль отбора
Случайный поиск: может ли он создать биологическую сложность?
Модель эволюции жгутиков у простейших
Распознаваемость Дизайна
Заключение

Многих ученых, философов и теологов не устроила в книге Чарльза Дарвина не столько сама идея эволюции — она много раз выдвигалась до этого — а то обстоятельство, что по Дарвину эволюция видов происходит на основе отбора случайностей — без какой-либо направляющей цели. Суть идеи Дарвина, как известно, состоит в следующем — организмы производят своих потомков значительно больше, чем в состоянии вместить природа. Среди родившихся организмов всегда присутствует некоторая изменчивость по признакам. При этом в борьбе за существование выживают лишь те особи, которые наиболее приспособлены к жизни, и именно они оставляют своим потомкам признаки, обеспечивающие выживание. Итак, эволюция по Дарвину является отбором случайных изменений в признаках, стохастическим процессом, движущимся в неопределенном направлении.

Естественный отбор, поддерживая успешных особей и отвергая неудачных, становится согласно Дарвину причиной появления новых целесообразно устроенных организмов, и потому нет оснований полагать, что каждый вид был непосредственно спроектирован Творцом. Сам Дарвин следующим образом резюмировал свой разрыв с креационизмом, со старой парадигмой, объясняющей возникновение организмов замыслом Бога:

«Старый аргумент о Замысле в формулировке Пейли, который когда-то казался мне столь убедительным, теперь, после того, как открыт закон естественного отбора, оказывается несостоятельным» (цит. по Брук Дж. Наука и религия. Историческая перспектива. М., 2004, с. 189).

Нельзя, однако, сказать того, что Дарвин до конца разделял предложенную им самим схему. В этом смысле он испытывал множество колебаний. Уже после публикации «Происхождения видов» в письме гарвардскому ботанику Асе Грею Дарвин высказывался в том смысле, что эволюция все же направляется неким законом, а случайности есть лишь второстепенный элемент этого процесса:

«Я склонен считать все происходящее результатом целесообразных законов и оставляю тому, что мы можем назвать случаем, различные детали, как хорошие, так и плохие. Я бы не сказал, что это в целом меня удовлетворяет. Где-то в глубине души я чувствую, что касаюсь вопроса, слишком глубокого для человеческого разума» <$цит. по Полкинхорн Дж. Вера глазами физика. М., 2001, с. 86.>.

И все же сутью теории Дарвина, принципиально новым ее элементом была именно идея отбора случайных флуктуаций в признаках, приводящая к возникновению целесообразно устроенных организмов. Эта идея Дарвина серьезно подорвала телеологический способ мышления в биологии, а именно представление о том, что организация видов и сообществ, определяется некими вложенными извне Божеством целями. И здесь уместно противопоставить теорию Дарвина теории Ламарка, сутью которой является вовсе не представление о наследования приобретенных признаков, а идея градации – имманентного стремления живого к совершенству.

Результатом публикации книги Дарвина стала не столько победа теории естественного отбора, сколько самой идеи эволюции. До 30-х годов XX века существовал большой разброс в понимании ее механизмов. Так, Карл Негели полагал, что роль естественного отбора весьма ограничена. По его мнению, эволюция развивается в соответствии с некими внутренними, имманентными законами, а Эрнст Геккель совмещал идеи Дарвина с возможностью наследования приобретенных признаков. Лишь в 30-е годы, когда дарвинизм был синтезирован с генетикой, основной механизм образования новых видов принял в дарвинизме окончательную форму — случайные мутации + их отбор.

В своей книге Дарвин спорит с представлением о сотворенности всех видов в готовом виде и демонстрирует явные преимущества своей теории. Но были также области, где креационизм продолжал сохранять влияние. Это, например, вопрос о происхождении сложных органах, и Дарвин вовсе не скрывал здесь своих проблем. В шестой главе своей книги — «Затруднения, встречаемые теорией» — он пишет относительно эволюционного возникновении глаза следующее:

«Предположение, что глаз со всеми его неподражаемыми приспособлениями — для изменения фокусного расстояния соответственно с удалением предмета, для регулирования количества проникающего света, для поправки на сферическую и хроматическую аберрацию — мог быть выработан естественным отбором, может показаться, сознаюсь в этом откровенно, нелепым в высшей степени. Но ведь и когда в первый раз была высказана мысль, что солнце стоит, а земля вертится вокруг него, здравый человеческий смысл объявил ее ложной, однако всякий философски мыслящий человек хорошо знает, что старое изречение Vox populi – vox dei [глас народа – глас божий] не может пользоваться доверием в науке» (Дарвин Ч. Происхождение видов. М.-Л., 1967, с. 260).

И все же Дарвин полагал, что проблема возникновения сложных органов вполне может быть решена в пределах его теории. В самом деле если строение органов связано переходами с более простыми вариантами, это может означать, что множество мелких изменений способно за длительные сроки породить сложную структуру. Ведь при всей изощренности устройства глаза млекопитающих можно всегда найти множество более простых вариантов и связать их незначительными переходами – построить пошаговый сценарий эволюции. Дарвинистский сценарий усложнения структуры глаза может быть, например, таким:

«В клетках практически всех организмов вырабатывается некоторое количество пигмента… Способность реагировать на свет широко распространена в природе и характерна как для многих одноклеточных, так и для некоторых клеток многоклеточных организмов. Первый этап формирования сложных органов зрения у многоклеточных состоял в концентрации светочувствительных клеток с образованием так называемых глазных пятен… Самые простые светочувствительные пятна расположены на поверхности тела (или под ней, если покровы прозрачны). Однако в ходе дальнейшей эволюции естественный отбор способствует погружению пигментных пятен под уровень покровов для защиты от повреждений и посторонних раздражителей. Пигментное пятно превращается в пигментную ямку (иногда в пигментный желоб или канал). Конечным этапом этого является замыкание ямки в глазной пузырек, передняя стенка которого становится прозрачной, а задняя светочувствительной. Однако даже прозрачное вещество преломляет световые лучи, и передняя стенка неизбежно начинает действовать как линза. Форма этой линзы может меняться вследствие случайных мутаций, но оптимальной для рецепции является такая ее кривизна, которая приводит к фокусировке лучей на поверхности внутреннего светочувствительного слоя. В результате на этой поверхности появляется изображение окружающего мира» (Дзеверин И.И. Стереотипы в дискуссиях об эволюции//Феномен сосуществования двух парадигм: креационизма и эволюционного учения. Киев, 2001, с. 140).

И хотя подобные схемы возникновения сложных органов строятся и сегодня, диссидентам от эволюции они кажутся реликтом эпохи Дарвина. Когда-то мы могли утверждать, что отбор случайных изменений в признаках способен постепенно породить новые, более совершенные формы. Но сегодня, когда нам приоткрылась вся сложность лежащей под ними молекулярной архитектуры жизни, когда мы знаем многое о структуре ДНК и белков, механизмах трансляции и транскрипции, каждый шаг усложнения на основе отбора случайных изменений ощущается некоторыми учеными как трудно представимое событие. Случайность из союзника неодарвинизма постепенно превратилась в его врага.

ДВИЖЕНИЕ РАЗУМНОГО ЗАМЫСЛА

Действительно ли дарвиновские механизмы способны породить биологическую сложность? Креационисты полагают, что нет. В последние десятилетия к ним присоединилась целая группа лиц, которые, по сути, тоже являются креационистами, но при этом позиционируют себя несколько иначе. Они называют свое сообщество движением Разумного Замысла (Intelligent Design movement).

Это движение сформировалось в 90-е годы XX века. Они предпочитают не называть себя креационистами. Они не занимаются обоснованием верности буквального понимания Книги Бытия, тем не менее, «дизайнеры» также считают, что в основе структуры Вселенной лежит Разумный Проект, а дарвинистский сценарий эволюции на основе случайных, хаотичных мутаций в принципе неверен.

Отцом-основателем движения Дизайна обычно считают профессора права Университета Беркли Филиппа Джонсона, который опубликовал в 1991 году книгу «Дарвин под судом». Нельзя сказать того, что критика теории Дарвина в этой книге существенно отличается от ее критики в книгах креационистов. Новым оказалась иное – Джонсон предложил вывести вопрос о происхождении Вселенной и человека из библейского контекста. Он предложил научно обосновать только один тезис, а именно то, что Вселенная, жизнь и человек возникли вовсе не в ходе безличных натуралистических процессов, а в результате Разумного Замысла.

В сущности, теория Дизайна является возрождением натуральной теологии XIX века. Подход Джонсона состоял в возрождении телеологического аргумента бытия Бога и, в частности, аргумента Часовщика, сформулированного теологом Уильямом Пейли в книге «Естественная теология» (1802). Я вновь приведу здесь классический пассаж, с которого начинается эта книга:

«Пересекая луг, я, предположим, ударился ногой о камень, и, если бы меня спросили, как этот камень оказался там, я, наверное, ответил бы, что, насколько мне известно, он всегда там лежал. И было бы нелегко показать абсурдность такого ответа. Но, предположим, я нашел на земле часы, и, если бы потребовалось узнать, как часы оказались в этом месте, мне вряд ли пришло бы на ум дать такой же ответ, как предыдущем случае – мол, насколько мне известно, скорее всего часы всегда были там. Почему же такой ответ не подходит к случаю с часами так же, как к случаю с камнем? Почему он во втором случае не приемлем, как приемлем в первом? По той единственной причине, что когда мы начинаем изучать часы, то видим, что составные части часов изготовлены и собраны воедино для определенной цели, то есть созданы и приспособлены так, чтобы производить движение, а это движение отрегулировано так, чтобы показывать, который сейчас час… Вывод, мы думаем, неизбежно таков, что у часов был создатель: в какое-то время и в каком-то месте должен был существовать мастер или мастера, создавшие их для той цели, которой они соответствуют» (цит. по Суинберн Р. Есть ли Бог? М., 2001, с. 83).

Вся остальная часть его книги посвящена иллюстрациям того насколько сложно и целесообразно устроены живые организмы. Пейли при этом, обсуждает, в частности, устройство человеческого глаза, повторяя здесь аргументацию Исаака Ньютона, который в своей «Оптике» усомнился в том, что слепой случай мог создать столь совершенную конструкцию. Уподобление живых объектов совершенным механизмам с необходимостью требовало вывода о существовании Часовщика, создавшего удивительный и хитроумный механизм Вселенной, а также существ ее населяющих.

Аргументация в духе Пейли была широко распространена в Европе XIX века. Объяснение фактов целесообразного устройства организмов при помощи Бога в этот период даже стала научной парадигмой в биологии. Современное движение Дизайна реанимирует идеи Пейли, используя последние достижения в биологии и космологии, оспаривая при этом возможность возникновения целесообразно устроенных структур при помощи случайных событий.

Ограниченность идеей Дизайна создает возможность для объединения на ее основе ученых и философов самых разных религиозных убеждений. Сам Филипп Джонсон — пресвитерианин, Майкл Бихи – католик, Дэвид Берлински – иудей, Джонатан Уэллс – мунит (Wieland C. AIG’s views on the Intelligent Design Movement//www.answersingenesis.org/docs2002/0830_IDM.asp). Здесь можно вообще не иметь внятных религиозных взглядов и просто утверждать, что источником сложности Вселенной является Разумный Проект. К таким лицам, вероятно, можно сегодня отнести австралийского биохимика Майкла Дентона, автора известной антидарвинистской книги «Эволюция: Теория в кризисе» (1985). В своей книге Дентон оставил открытым вопрос о возникновении биологической сложности, его целью было показать лишь несостоятельность господствующей неодарвинистской парадигмы. Сегодня он приблизился к теизму и участвует в движении Разумного Замысла (Wieland C. AIG’s views on theIntelligent Design Movement//www.answersingenesis.org/docs2002/0830_IDM.asp).

В среде сторонников движения Дизайна принято критиковать лишь неодарвинизм, а не идею эволюции как таковую. В принципе к этому движению можно принадлежать и в том случае если вы придерживаетесь какой-нибудь версии теистической эволюции. Насколько можно понять из некоторых материалов в Интернете, возможность эволюции под управлением Конструктора допускает, в частности, биохимик Майкл Бихи, очень известная фигура в движении Разумного Замысла (Wieland C. The new anri-Darwinism – joys anddangers//www.answersingenesis.org/creation/v20/il/anti_darwinism.asp). Тем не менее, идея теистической эволюции в движении Дизайна, похоже, оказалась не реализованной возможностью.

Деятельность движения Дизайна стала особой стратегией апологетики. Рупором идей «дизайнеров» стал Институт Открытий (Discovery Institute). Стратегией «дизайнеров» стал, в частности, выпуск апологетических, респектабельных сборников статей. Примером может служить книга с ненавязчивым названием — «Гипотеза Творения» (1994), переведенная уже на русский язык (Симферополь, 2000). Идея Творения в этом названии, таким образом, представляется для публики в качестве вероятной гипотезы, а не догмы, читателя пытаются убедить при помощи интеллектуальных аргументов, а не ссылок на тексты Книги Бытия.

Название еще одного известного сборника статей, не переведенного у нас, — «Знаки разумности» (2001). Само название опять же обещает нам лишь правдоподобные намеки, свидетельствующие о Замысле, а не бесспорные доказательства.

Стоит также особо отметить название сборника статей «Просто Творение» (1998), которое является очевидным парафразом заглавия книги Клайва Льюиса «Просто христианство», выдающее желание авторов обосновать лишь тезис о сотворенности Вселенной и жизни, не вдаваясь в конкретный сценарий этого события, описанного в первых главах Книги Бытие.

Хотя сторонники теории Разумного Замысла почти исключительно теисты, они иногда утверждают, что это на самом деле чисто научная система, и вообще предпочитают термину «Бог» термин «Разумный Создатель». Подзаголовок к сборнику «Гипотеза Творения» (1994) так и гласит – «Научные свидетельства в пользу Разумного Создателя».

В книге «Разумный Замысел» (1999) лидер движения Дизайна, математик Уильям Дембски утверждает, что установление связи между Разумным Замыслом и Богом является уже задачей теологии, а не собственно теории Дизайна (Перах М. Разумный замысел или слепая случайность? Схватка двух мировоззрений?//www.atheism.ru/library/Perach_2.phtml).

На самом деле описанная выше стратегия в текстах статей, конечно, не выдерживается. Вслед за попыткой обосновать Творение мира интеллектуальной причиной, авторы не редко все же высказываются в том смысле, что причина Творения — нематериальный, абсолютный Разум, то есть Бог и даже более конкретно Бог Библии.

Отношение традиционных научных креационистов к движению Дизайна двойственное. Вообще в их отзывах, как кажется, проглядывает некоторая ревность. Дело в том, что креационисты имеют в научном сообществе имидж малограмотных, упертых фундаменталистов. В отличие от них участники движения Дизайна ссылаются не на библейские тексты, они используют философские и научные аргументы, благодаря чему они имеют репутацию интеллектуалов, людей с широкими убеждениями, скорее ученых и философов, чем пропагандистов доктрины.

С одной стороны научные креационисты приветствуют деятельность движения Дизайна, с другой высказывают критические замечания в его адрес. В этом смысле симптомом является реакция на движение Дизайна ортодоксальной креаимонистской организации Ответы в Книги Бытие (до ее раскола). Кен Хэм, один из ее лидеров, применил к доктрине Дизайна уничижительный термин «секулярное творение». Его как и многих других научных креационистов сильно раздражает разношерстность всей этой команды, где в принципе может найти себе место даже ньюэйджер. По мнению Хэма, после обоснования идеи Разумного Замысла нужно идти дальше, увязывать его с идеей Бога и содержанием библейских текстов. Между тем движение Дизайна намеренно ограничивает себя лишь обоснованием идеи Разумного Замысла (Ham K. Secular creation?//www.aswersingenesis.org/us/newletters/0604lead.asp).

Вместе с тем, нельзя сказать того, что движение Дизайна является в сравнении с научным креационизмом чем-то слишком новым. И не случайно некоторые критики применяют к движению Дизайна термины «креационизм Разумного Замысла», «неокреационизм», «новый креационизм» и даже «креационизм эпохи посмодернизма». Как уже говорилось выше, по сути это движение является возрождением на новом концептуальном уровне натуральной теологии, популярной в научном сообществе Европы в XVIII-XIX веках. Различие здесь лишь в том, что натуральная теология более тесно увязывала идею Разумного Замысла с представлением о Боге Библии, между тем движение Разумного Замысла предпочитает говорить лишь о Дизайне — наличии Разумного Замысла в природе. По сути теория Дизайна — это усеченный вариант научного креационизма. Движение Дизайна и научный креационизм – это явно пересекающиеся явления, что проявляется еще и в том, что в движении Дизайна принимают участие также креационисты, разделяющие представление о молодом возрасте Земли. Пример — палеонтолог Курт Уайс, который опубликовался в сборнике «дизайнеров»  «Гипотеза Творения» (1994).

Признаки сотворенности мира сторонники движения Дизайна усматривают в структуре живых организмов, в уникальности человека и в качествах Космоса — антропном принципе, то есть в тонкой настройке физических констант, делающих углеродной жизнь во Вселенной возможной.

В таком наборе аргументов явно проглядывает преемственность с классической натуральной теологией, которая также исходила прежде всего из космологических и биологических фактов. Движение Разумного Замысла вполне успешно использует последние достижения в этих областях. Если говорить о биологии, то здесь интерпретируются открытия в биохимии. В этом смысле особую роль в движении Разумного Замысла сыграла книга биохимика Майкла Бихи «Черный ящик Дарвина: Биохимический вызов эволюционной теории» (1996). В связи с этим я хотел бы кратко остановиться на содержании этой книги.

«НЕУПРОЩАЕМАЯ СЛОЖНОСТЬ» МАЙКЛА БИХИ

Майкл Бихи утверждает, что теория Дарвина представлялась разумной до тех пор, пока организм рассматривался как «черный ящик». Дарвин писал свою книгу, когда существовало очень смутное представление о законах наследственности и молекулярной структуре клетки. В таком положении можно было предполагать то, что отбор случайных изменений в признаках способен привести к прогрессивной эволюции организма. Однако после того, как биохимики приоткрыли для нас молекулярную структуру жизни, ее невероятную сложность, в самом деле стало трудным делом понять то, как все это могло возникнуть путем отбора случайных мутаций — повреждений тонких биохимических структур.

Живую клетку можно уподобить благоустроенному дому. Допустим, пишет Бихи, произошла очередная мутация, балки в доме несколько сместились и возникла дыра в стене. Результатом такого события станет появление в нем насекомых и мышей, нарушение микроклимата дома и ухудшение комфорта. Аналогичным образом возникновение дырки в мембране клетки не будет ее улучшением, такой дефект приведет к потере важных для клетки веществ и серьезно нарушит ее функции. В своей книге Бихи описал целый ряд биохимических структур, которые, как кажется, не могут возникнуть в результате дарвиновской эволюции. Это, например, механизм свертывания крови, система белков, делающая возможным движение жгутиков у простейших, система регистрации фотонов в глазе и еще многое другое…

Само понятие «неупрощаемой сложности», или «сложности, не поддающейся сокращению» было введено Майклом Кацем еще 1986 году. Однако именно благодаря Бихи этот термин получил широкое хождение и стал предметов оживленных дебатов, том числе в прессе и в Интернете. Под «неупрощаемо сложной» Бихи понимает систему, все элементы которой совершенно необходимы для ее нормального функционирования. При этом удаление любого элемента делает структуру неспособной выполнять свою роль. В частности, удаление любого важного белка, участвующего в процессе свертывания крови, приводит к тому, что кровь не свертывается вообще или наоборот свертывается во всем объеме. В качестве бытового примера системы с «неупрощаемой сложностью» можно использовать обыкновенную мышеловку. По этому поводу Бихи сообщает следующее:

«Вы не можете начать с деревянной основы мышеловки, поймать несколько мышей, добавить ударник, поймать еще больше мышей и так далее. Система в целом должна быть собрана сразу или мышь уйдет» (цит. по Галимов Э.М. Феномен жизни. Между равновесием нелинейностью. Происхождение и принципы эволюции. М., 2001, с. 22).

Проблематичность эволюционного возникновения таких систем можно проиллюстрировать также при помощи стереотипного технического примера. Допустим, мы имеем компьютер. В принципе, он сможет функционировать без каких-то элементов, однако подобная избыточность будет быстро исчерпана и в результате обнаружится система с «неупрощаемой сложностью». И хотя ранее существовали более простые компьютеры, невозможно представить себе того, чтобы в данном случае имела место некая эволюция в дарвиновском смысле – путем отбора случайных поломок. Необходим был мастер, изобретавший все более совершенные конструкции.

Именно таким образом имеет смысл понимать аргумент Майкла Бихи о «неупрощаемой сложности» — в природе нередко можно обнаружить, скажем, более простой по устройству глаз, однако трудно вообразить дарвиновскую эволюцию глаза, поскольку в каждой конструкции все элементы подогнаны друг к другу. Любое серьезное нарушение в системе сказывается на ее работе и приводит к снижению приспособленности организма. Если же рассчитать вероятность случайного образования системы с «неупрощаемой сложностью», то она окажется исчезающе малой.

Бихи вовсе не отрицает микроэволюции на основе дарвиновских механизмов, прилаживающей вид к конкретным условиям среды, но эти механизмы по мнению Бихи не способны осуществлять структурные изменения в организме и породить системы с «неупрощаемой сложностью».

Примерно такова аргументация Майкла Бихи, изложенная им в книге «Черный ящик Дарвина» (1996). Как уже говорилось выше, интересно то, что сам Бихи не отрицает возможности эволюции видов. Его цель состоит лишь в том, чтобы показать проблематичность того, что эта эволюция может протекать по дарвиновскому сценарию. Бихи полагает, если эволюция имела место, она должна была управляться Конструктором, то есть Бихи в принципе дает возможность рассматривать себя в качестве теистического эволюциониста. Тем не менее, чаще всего его книгу понимают в строго креапционном духе.

ВИОЛОВАН VS ПЕРАХ: “НЕУПРОЩАЕМАЯ СЛОЖНОСТЬ”

Книга Бихи и теория Дизайна в целом подверглась ожесточенно критике со стороны ортодоксальных эволюционистов-неодарвинистов. Примером критики книги Бихи, хорошо известным русскому читателю, являются статьи профессора физики Калифорнийского университета Марка Пераха «Разумный замысел или слепая случайность? Схватка двух мировоззрений». Сначала он опубликовал свою статью в заграничном Интернете. Потом он опубликовал ее на русском языке в журнале «Континент» (2001, № 7), а затем статья была размещена на сайте «Научный атеизм» (Перах М. Разумный замысел или слепая случайность? Схватка двух мировоззрений//www.atheism.ru/library/Perach_2.phtml). Эта статья стала темой обширных дискуссий, в том числе в Избе-Дебатне – на форуме Атеистического сайта, на форуме отца Андрея Кураева, а также во многих других местах. При этом в дискуссии принял активное участие православный креационист, биохимик Константин Виолован, наиболее известный пропагандист теории Дизайна у нас. Позднее он разместил в Рунете большой текст «Слепая случайность… или слепая случайность», в которой содержалась детальная критика статей Пераха. Ниже я попытаюсь кратко прокомментировать обе работы (Виолован К. Слепая случайность или… слепая случайность//http://creation.nm.ru/ic/antiperakh.htm).

На мой взгляд проблема текста Пераха состоит прежде всего в том, что он проигнорировал определение «неупрощаемой сложности», которое дал Бихи, и предложил собственное определение, опирающееся на алгоритмическую теорию вероятности Андрея Колмогорова.

Суть подхода Пераха состоит в следующем: допустим, у нас есть некая система. Попробуем теперь представить ее в бинарном коде как последовательность единиц и нулей. В этом случае сложность по Колмогорову определяется как минимальный размер программы (алгоритма), способной описать систему. Полностью случайная система будет представлена хаосом последовательностей из единиц и нулей, ее будет проблематично сжать. Что же касается упорядоченной системы, она всегда может быть описана в виде более короткой последовательности, поскольку в ней присутствуют регулярности, позволяющие осуществить сжатие. Скажем, последовательность из пяти единиц можно представить в качестве произведения единицы на пять. Таким образом, сотворенная Разумным Замыслом система по мнению Пераха всегда будет упрощаемой в описании, а «неупрощаемая сложность» системы окажется синонимом хаоса. В связи с этим Перах замечает:

«Какие бы примеры биохимических систем не приводил Бихи, он не может избежать неоспоримого математического факта: если система неупрощаема сложна, она обязательно хаотична (неупорядочена). Конечно, если система — это результат разумного замысла (или даже неразумного, но замысла) она по определению не хаотична. Неизбежное заключение: если система действительно неупрощаемо сложна, она не может быть продуктом замысла».

Вызывает, однако, некоторое удивление, что такой очевидно порочный аргумент высказывается профессором физики Марком Перахом. Он понимает под «неупрощаемо сложной» хаотическую систему, состоящую, скажем, из случайно двигающихся в колбе молекул. Однако Бихи имел в виду под «неупрощаемой сложностью» совсем другое, а именно структуру, из которой без повреждения функции не изымешь ни одного элемента. Перах просто подменяет структуру системы ее описанием в бинарном коде. Но если автор действительно хочет содержательно критиковать Бихи, стоит все же пользоваться его определением «неупрощаемой сложности».

Значительная часть статьи Константина Виолована, к сожалению, посвящена именно проблемам определения сложности в рамках алгоритмической теории вероятности и очевидными дефектами понимания «неупрощаемой сложности» у Пераха. Само по себе содержание этой части статьи Виолована, конечно, интересно, но мне почему-то кажется, что старания автора чрезмерны. Между тем, порочность подхода Пераха является очевидной с самого начала — он пользуется ошибочным определением того, что такое «неупрощаемая сложность» по Бихи. Столь большое внимание, уделенное Вилованом в своей статье аргументу Пераха, можно объяснить, наверное, тем, что слишком многие российские участники дебатов в Интернете на этот аргумент Пераха купились.

Однако у Пераха есть некоторые аргументы, все же заслуживающие определенного внимания. В частности, Перах сообщает, что критерием Разумного Замысла является скорее максимальная простота плюс функциональность:

«…Любой простой путь всегда может быть усложнен добавлением ненужных ответвлений и обходных тропинок.  Если машина, механическая или биохимическая, очень сложна, это скорее указывает на ее неразумное происхождение. Ничто не препятствует спонтанному возникновению системы сколь угодно высокой сложности в результате случайных, неуправляемых событий. Если, однако, система успешно функционирует, будучи в то же время очень простой, имеется хорошее основание полагать, что она стала результатом разумного замысла. Причина такого заключения состоит в том, что всегда имеется множество сложных путей достижения результата, но только один простейший».

Например, первый ламповый компьютер, собранный Мокли и Эвертом в 40-х годах, представлял собой огромную машину, составленную из тысяч вакуумных электронных ламп. При этом возможности этой большой машины были весьма ограниченными. Что же касается Бихи то, описывая сложное и слаженное устройство биохимических машин, он не анализирует вопрос о том, насколько их сложность является неизбыточной. Свое сомнение на этот счет Перах иллюстрирует высказыванием математика Дэвида Берлински из статьи, опубликованной в сборнике сторонников движения Дизайна «Просто Сотворение» (1998):

«Определение неупрощаемой сложности делает сильную эмпирическую заявку. Было бы глупо отрицать это, также как и утверждать, что эта заявка подтверждена. Аргумент основан на аналогии, и остается возможным, что аналогия окажется уязвимой для критики. Глаз млекопитающих кажется неупрощаемо сложным, также как система репликации у эукариот и многие биохимические системы, но кто знает?» (Berlinsky D. Godel’s Question//Mere Creation. Science, Fight and Intelligent Design. Ed. By W.A.Dembsky. InterVarsity Press, 1998, p. 406).

В самом деле, кто знает? Этот вопрос, увы, повисает в воздухе. В принципе Виолован соглашается с этим — мы слишком мало знаем о биохимических машинах и не можем смастерить более простые варианты. В этом смысле ни о каких доказательствах в ближайшие годы или даже десятилетия речи идти не может. Биохимические системы состоят из такого количества молекул, выполняющих столько функций, что сегодня действительно нереально смоделировать какие-то более простые решения. Вместе с тем невозможно доказать и то, что эта сложность является избыточной. Внешнее ощущение сложности не может быть для нас аргументом — избыточность структуры требует обоснования, и на глаз такие вопросы не решаются.

Но есть одна работа, в которой, как утверждает Перах, вроде бы продемонстрирована избыточность системы свертывания крови. В ней экспериментаторы работали с двумя линиями мышей. У одной линии отсутствовал фибриноген – белок, необходимый для свертывания крови. Такие мыши теряли способность к свертыванию крови и часто погибали от кровотечения. У второй линии отсутствовал плазминоген – белок, ответственный за приостановку свертывания крови, такие мыши теряли способность к прекращению свертывания и страдали от тромбозов. Затем две линии были скрещены, и якобы оказалось, что гибридные мыши ничем не отличались от нормальных.

Известный биохимик, эксперт в биологии свертываемости крови Рассел Дуллитл сослался на эту работу в качестве доказательства того, что система свертывания может быть избыточно сложной — он в связи с этим заявил, что «музыка и гармония могут быть достигнуты с меньшим оркестром». Перах использовал эту работу, чтобы сообщить, что система свертывания действительно избыточно сложна.

На самом деле эта работа даже у меня — не биохимика, а энтомолога — вызвала сомнения — все же фибриноген и плазминоген – два ключевых белка в системе свертывания. Как справедливо замечает Виолован, сообщенное Дуллитлом равносильно утверждению, что машина без двух ключевых элементов — колес и тормозов — будет ездить как новенькая. Проверив, первоисточник, Виолован обнаружил, что гибридные мыши ничем не отличались от дефицитных по одному лишь фибриногену. И остается лишь удивляться тому, что столь авторитетный эксперт по проблеме свертываемости крови как Дуллитл совершил столь грубую, непростительную для профессионала ошибку.

Итак, у нас нет пока никаких оснований утверждать, что биохимические системы избыточно сложны. Но даже если биохимические системы действительно избыточно сложны, это не будет опровержением теории Разумного Замысла. Как справедливо замечает Виолован, «результатом разумного замысла может быть все что угодно: сложные системы, простые системы, неуменьшаемо сложные, избыточно сложные и так далее». В самом деле, Бог не ограничен нашими представлениями о том, как должны быть устроены систем. При творении Он исходит из Своих критериев, из Своей воли и из Своих соображений.

Перах думает иначе — он полагает, что избыточно сложные системы могут быть результатом либо Неразумного Замысла, либо хаотичных мутаций. При этом первую возможность на его взгляд едва ли стоит рассматриваться всерьез, и это является его ошибкой.

Последний аргумент Пераха состоит в том, что «неупрощаемо сложные» системы не могут быть результатом Разумного Замысла, поскольку они очень уязвимы и ломаются при изъятии каждого элемента. По мнению Пераха это скорее говорит об их естественном происхождении, Творец предпочел бы снабдить систему дублирующими системами – аутокомпенсаторными механизмами.

Вообще говоря, это рассуждение явно противоречит даже обыденным представлениям о Разумном Замысле. Возьмем, скажем, аргумент Часовщика Уильяма Пейли. Разве в структуре часов есть дублирующие механизмы, между тем они явно представляют собой результат Разумного Замысла. Если же вернуться к живым системам, совершенно ошибочно говорить о том, что у них нет дублирующих систем. В связи с этим Виолован приводит примеры некоторых из них – хромосома содержит две комплементарные молекулы ДНК, при порче одного участка молекулы, его можно восстановить, в соматических клетках содержится двойной набор хромосом, поэтому мутации в одной хромосоме компенсируется соответствующей аллелью во второй, печень содержит миллиарды клеток, синтезирующих факторы свертывания. На самом деле аутокомпенсаторные механизмы присутствуют в структуре живых организмов, но это не исключает того, что изъятие некоторых элементов системы все же разрушает функцию той или иной системы.

В заключении к своей статье Константин Виолован приводит фрагмент диспута между Майклом Бихи и Кеннетом Миллером по поводу проблемы «неупрощаемой сложности» в системе свертывания крови. Миллер замечает, что в системе свертывания крови млекопитающих есть так называемый фактор Хагемана. Однако оказалось, что у дельфинов и морских свинок этого фактора вообще нет, у них система свертывания крови работает несколько иначе. В результате обмена репликами Бихи нехотя был вынужден признать: «Ты прав, существуют избыточные компоненты в системе свертывания крови…». Миллер: «Так что она не является неуменьшаемо сложной?» Бихи: «В той смысле, в каком и мышеловка, не является, это так».

Избыточен или нет фактор Хагемана, мне как не специалисту сказать трудно. В принципе он может выполнять важную функцию у одних видов и отсутствовать у других. Очевидно, однако, то, что системы свертывания могут различаться у разных видов. Несовпадение набора элементов в системе свертывания крови у разных видов животных в принципе свидетельствуют скорее о наличии эволюционной истории у этой системы, в ходе которых закрепились различные системы свертывания.

ВИОЛОВАН VS ПЕРАХ: РАСЧЕТ ВЕРОЯТНОСТЕЙ

У Константина Виолована есть также свои претензии к тому, как Марк Перах рассчитывает вероятности возникновения сложных биохимических систем. Этот фрагмент Виолован выделил в отдельный текст. В связи с этим имеет смысл также рассмотреть его отдельно.

Расчет вероятностей: зависимость от информации о ситуации

В своей книге Бихи вычисляет вероятность случайного возникновения молекулы, участвующей в свертывании крови, под названием Тканевый Плазмогенный Активатор. Такого расчеты вообще очень характерны для креационистов — они часто берут какую-нибудь биомолекулу и подсчитывают вероятность ее случайного возникновения, опровергая тем самым теорию эволюции. В этом смысле расчет Бихи стереотипен. Одновременно он поучителен, поскольку показывает то, как не стоит считать вероятность эволюции по дарвиновскому сценарию.

Итак, вернемся к Тканевому Плазмогенному Активатору. Я не буду придираться здесь к самому механизму расчета вероятности возникновения этой молекулы, предпринятому Бихи. Я просто опишу как он это делает.

Если считать, что животные имеют приблизительно 10 тысяч генов, каждый из которых разделен на три участка (домена), то вероятность образования этой молекулы, состоящей из четырех доменов, будет примерно равной 1/30 000 в четвертой степени, то есть приблизительно 1/10 в восемнадцатой степени. Столь ничтожная вероятность делает по мнению Бихи эволюционное возникновение Тканевого Плазмогенного Активатора практически невозможным событием.

Перах полагает, что этот вывод Бихи основан на «искаженном истолковании самого понятия вероятности». Перах полагает, что Бихи не учитывает того, что вероятность «отражает уровень незнания ситуации». Перах иллюстрирует это обстоятельство следующим примером. Допустим, у нас в ящике положены шары различных цветов, и нам требуется определить какова вероятность того, что мы вытащим шар красного цвета. Если исходить из того, что в спектре существует семь основных цветов, вероятность будет составлять 1/7. Если же мы знаем, что в ящике красные и зеленые шары, вероятность составит 1/2, если же у нас есть сведения, что в ящике 99 красных и 1 зеленый шар, вероятность будет 99/100.

Это на взгляд Пераха означает, что крайне низкие вероятности спонтанного возникновения биомолекул, рассчитанные Бихи, могут свидетельствовать лишь о нашем незнании условий, в которых протекали конкретные реакции их породившие, а вовсе не о невозможности эволюционного возникновении биомолекул.

Разбирая приведенный выше пример Пераха с шарами, Виолован справедливо замечает, что первые две ситуации вообще не являются реальной оценкой вероятности. Он иллюстрирует это обстоятельство анекдотом – «женская теория вероятности»: какие есть шансы встретить динозавра на улице? Ответ прост: 1/2 – можно встретить, а можно и не встретить. Действительно, Перах привел совершенно не адекватную модель, для которой он решил посчитать вероятности. Реально мы рассчитываем вероятность лишь в третьей ситуации, когда знаем какое число красных и зеленых шаров присутствует в ящике.

Но сути аргумента Пераха это замечание не затрагивает. Каждая новая информация о том, что есть в ящике, в самом деле может менять оценку вероятности выпадения того или иного шара. Проблема состоит лишь в том, что для процесса эволюции Перах неявно предполагает то, что каждая новая порция этой самой информации будет увеличивать вероятность исхода, который предопределен эволюцией.

В связи с этим Виолован справедливо замечает, что каждая новая порция информации о событии может как повышать оценку вероятности, так и снижать ее. При этом Виолован полагает, что рост наших знаний о биомолекулах скорее уменьшает соответствующие вероятности, делает шансы их спонтанного возникновения все более эфемерными. Но как знать, может быть, возможны пути эволюции биомолекул, которые эти вероятности повышают?

Низкие вероятности — запрет на осуществление события?

Еще одно возражение Пераха в адрес рассуждений Бихи связано с теми выводами, которые делает Бихи из факта крайне низкой вероятности случайного возникновения биомолекул. Бихи утверждает, что событиями, вероятность которых чрезвычайно мала, можно пренебречь. Для того чтобы продемонстрировать некорректность подобного утверждения Перах предлагает подбрасывать в течение пары минут кость из шести граней и записывать последовательность выпадающих событий. Вероятность того, что десять раз выпадет орел, будет равна 1/6 в степени минус десять, то есть около 10 в степени минус 77, что намного ниже вероятности случайного возникновения Тканевого Плазменного Активатора, которая оценена Бихи как устрашающе низкая. При этом любая другая последовательность будет иметь ту же самую вероятность, и если, скажем, последовательность из десяти орлов не осуществилась, это произошло лишь потому, что осуществилась иная последовательность событий, имеющая столь же малую вероятность.

Возможность выпадения событий очень низкой вероятности можно проиллюстрировать также другим примером, а именно при помощи то, что Константин Виолован называет «схемой случаев». В самом деле, допустим, что шарик случайным образом падает на квадрат, в котором 100 х 100 ячеек. Вероятность попадания шарика в любую из сотни ячеек составит всего лишь 1/10000, тем не менее, в какую-то из ячеек шар все равно попадает. «Неоспоримый факт состоит в том, что события, чья вычисленная вероятность исчезающе мала, происходят повседневно», — резюмирует Перах свое замечание к расчетам Бихи. Низкая вероятность события, таким образом, еще не создает запрета на его осуществление. И если вероятность события крайне мала, это еще не означает того, что нужно ждать миллиарды лет для его осуществления. В принципе маловероятное событие может произойти с первой пробы. С другой стороны, можно сделать множество проб и не дождаться осуществления события, вероятность которого достаточно велика.

Замечу также, что креационисты нередко подсчитывают вероятности возникновения биомолекул, используя не «схему случаев», а «схему Бернулли». Пример — статья Уолтера Брэдли и Чарльза Тэкстона «Информация и возникновение жизни» из программного сборника движения Разумного Замысла «Гипотеза Творения» (Симферополь, 2000) (параграф «Синтез белка и теория вероятности»). Там рассчитывается вероятность спонтанной сборки белковой молекулы, состоящей из ста аминокислот. Считается это вероятность равна 1/20 (по числу возможных аминокислот) в степени 100. И естественно она оказывается близкой к нулю. Далее следует известная метафора астрофизика Фреда Хойла, которую креационисты способны повторять неустанно. А именно — возникновение сложной биомолекулы в результате случайных процессов можно сравнить с ситуацией, когда торнадо, пронесшийся над свалкой металлолома, создаст Боинг-747.

Спасает ли ситуацию ссылка на марковские процессы?

Вернемся, однако, к статье Виолована. Он полагает, что Перах в принципе неправильно считает вероятности и делает из этого неверные выводы. Схема Бернулли, то есть последовательность случайных проб, например, последовательного выпадения монеты и «схема случаев» – однократное осуществление одного события из множества маловероятных событий на взгляд Виолована не являются адекватной моделью для оценки вероятности эволюционных процессов. Виолован утверждает, что при эволюции имеет место совершенно иной сценарий — так называемые марковские процессы, при которых вероятность последующего события зависит от предыдущего состояния системы. В самом деле, если молекула ДНК мутирует, вероятность следующего шага явно зависит от того, в виде какой последовательности нуклеотидов она находилась до этого.

Проблема, однако, состоит в том, что в марковских процессах тоже происходят события с исчезающее малой вероятностью. Все здесь зависит от длительности марковской цепи. Скажем, случайное блуждание частицы — молекулы в колбе – это марковский процесс, при котором следующее место частицы зависит от предыдущего. При этом вероятность нахождения частицы в какой-либо конкретной точке пространства через некоторое время становится исчезающее малой, хотя эта частица где-то все же находится.

Очевидно, что при любой модели («схема случаев», схема Бернулли, марковский процесс) события с исчезающее малой вероятности всегда случаются. Означает ли это то, что вероятность какого-либо эволюционного события приближается к нулю? Отнюдь нет. Просто, когда мы оценивает вероятность эволюции в направлении усложнения, нужно учитывать все возможные пути в сторону этого самого усложнения, а не только одну единственную возможность, например, такую как возникновение Тканевого Плазменного Активатора, как это делает Майкл Бихи.

Может показаться, что обилие сложных молекул в биологической системе окончательно сводит вероятность ее возникновения в процессе эволюции к нулю. Однако при увеличении элементов системы доля шансов на ее усложнение, подозреваю, тоже увеличиваются. Скажем, чем больше элементов в конструкторе, тем больше можно собрать симметричных фигур. Их доля по отношению ко всем конструкциям, наверное, не уменьшится, а может быть, даже увеличится.

Как правильно считать вероятности

Вероятностные претензии к возможности эволюции в направлении усложнения на основе отбора случайных мутаций вполне состоятельны, иначе зачем мы вообще пользуемся понятием вероятности для оценки правдоподобности того или иного сценария? И дело вовсе не в схеме, которую мы используем. Дело в самой вероятности обобщенного событии. Делая вывод о возможности эволюции в сторону усложнения, нужно считать все возможные пути «на верх» и соизмерять их с путями, ведущими «вниз». Так, подсчитывая вероятность выпадения семибуквенного осмысленного слова нельзя брать лишь одно слово «концерт» и делить единицу на количество всех возможных семибуквенных комбинаций. Нужно подсчитать сначала количество всех осмысленных сочетаний из семи букв.

Учитывая исключительную сложность биологических систем, такую вероятность в принципе невозможно сегодня посчитать, хотя интуитивно понятно, что путей, ведущих «вниз» гораздо больше, чем путей, ведущих «на верх». Но кто знает, может быть в соответствии с дарвинистским сценарием обилие стартовых площадок — мутирующих организмов — и огромных сроков времени могут превратить эфемерные вероятности эволюции в вероятности вполне приемлемые. Стоит только еще раз подчеркнуть, что поставленная задача на данном уровне знаний в принципе является не решаемой — мы не можем при помощи подсчета вероятностей ни обосновать возможность эволюции по дарвиновскому сценария, ни опровергнуть его.

Дополнительные замечания

В конце фрагмента, посвященного расчетам вероятностей, Виолован приводит также некоторые соображения Б.МакКея, в которых он пытается опровергнуть доводы Майкла Бихи. В связи с этим я приведу здесь эти соображения.

Первое возражение МакКея состоит в том, что даже незначительные изменения последовательности аминокислот в ферменте могут придать ему новую функцию. Виолован пишет, что опровергнуть это утверждение для всех белков невозможно, но это возможно сделать для некоторых конкретных «эво-историй». Далее Виолован ссылается на статью Дулиттла, в которой сообщается, что у оболочника отсутствует один из доменов Тканевого Плазменного Активатора. Однако то, как все это опровергает тезис МакКея, я, будучи энтомологом, а не биохимиком, не совсем понял.

МакКей также утверждает, что может существовать «адаптивный процесс поиска» – пространство вокруг «лунки» может быть наклонено, и «шар» после случайных блужданий рано или поздно скатится в нее. Возражение здесь может состоять в том, что площадь кривизны слишком мала – даже единичные мутации способны разрушить активный центр фермента. Поскольку я опять же не биохимик, мне трудно оценить силу этого возражения. Однако, насколько мне известно, даже короткие пептиды, синтезированные в лаборатории, обладают слабой ферментативной активность. Кроме того, замечу от себя – то обстоятельство, что ферментативная активность белка зависит от небольшого числа аминокислот, составляющих активный центр, заставляет иначе подойти к самому расчету вероятности. Если для осуществления функции нужно не так уж много аминокислот, шансы на то, что функционирующая биомолекула возникнет в результате естественного отбора, существенно возрастают.

В заключение приведу также один пример из классической работы Н.В.Тимофеева-Ресовского. По отдельности мутации могут снижать приспособленность, но, скажем, при наличии в организме двух таких мутаций его жизнеспособность может приближаться к жизнеспособности дикого типа. Пример – мутации eversae и singed. По выражению Александра Маркова из книги «Рождение сложности» (М., 2010) функциональные «выпуклости» одной биомолекулы могут совпасть с «впадинами» другой молекулы. Поэтому расчет вероятности события «эволюция в направлении усложнения» не должен сводиться к подсчету вероятности случайного возникновения одной единственной биомолекулы. Повторюсь, однако, что грамотно подсчитать вероятность эволюции в направлении усложнения сегодня вообще невозможно. Слишком много биомолекул в этом процессе задействовано, а потому вопрос повисает в воздухе.

ПАРАДОКС МИЛЛИОНА ОБЕЗЬЯН

Данный параграф является продолжением темы того, может ли или не может естественный отбор создать биологическую сложность. В связи с этим замечу, что креационисты и «дизайнеры» вовсе не были первыми, кто усомнился в способности дарвиновской эволюции создать сложность.

В связи с этим сошлюсь на расчет Манфреда Эйгена, известного исследователя происхождения жизни, который попытался подсчитать вероятность случайного возникновения цитохрома C, молекулы, состоящей примерно из ста аминокислотных остатков. Цифра оказалась примерно равной примерно 10 в степени 130. А если учесть, что во Вселенной по некоторым подсчетам существует лишь около 10 в степени 74 молекул, процесс возникновения даже такой, не очень сложной биомолекулы посредством перебора случайных комбинаций, мягко говоря, трудно представить (Медников Б.М. Мифы современной эволюционной теории//Дарвинизм: история и современность. Л., 1988, с. 191).

Эту проблему иногда называют парадоксом миллиона обезьян. В самом деле представим следующую гипотетическую ситуацию: допустим, перед нами миллион обезьян, случайно нажимающих на клавиши пишущей машинки, в таком случае подумаем сколько потребуется времени, чтобы хотя бы одна обезьяна случайно набрала собрание сочинений Шекспира? Эта аналогия эволюционного процесса по дарвиновскому сценарию. Парадокс, очевидно, состоит в том, что вероятность выпадения осмысленной фразы почти равна нулю, тем не менее утверждается, что эволюция на основе случайных мутаций возможна.

Эта проблема в той или иной форме обсуждается достаточно давно. Еще Цицерон иронизировал над попытками объяснить мировую гармонию делом случая. Он писал, что из случайных столкновений атомов не может возникнуть стройный космос, также как из случайно взятых букв греческого алфавита не может возникнуть ни одна строчка из Гомера.

Пользуясь тем, что уже было сказано в предыдущей главе относительно того, что адекватно посчитать возможность усложнения по дарвиновскому сценарию на самом деле не получится, тему можно было прямо здесь закрыть. Тем не менее, я хотел продолжить.

В связи с этим я хотел бы прежде всего сослаться на книги Ричарда Докинса. Слепой выбор, конечно, банален, дело, однако, в том, что именно он обсуждает в своих книгах заявленную проблему. Он является автором многих нашумевших книг по неодарвинизму, в которых откровенно оспаривается концепция Дизайна и религия вообще. В контексте обсуждаемой темы для нас особо интересны две его книги — «Взбираясь на гору Невероятность» (1996) и «Слепой часовщик» (1986). При этом последняя книга имеет говорящий за себя подзаголовок — «Почему свидетельства эволюции обнаруживают то, что у Вселенной нет замысла».

Уже само название этой книги выбрано, очевидно, в пику рассуждениям Уильяма Пейли о необходимости Часовщика при объяснении целесообразного устройства живых организмов. Докинс пытается обосновать неодарвинистское объяснение фактам целесообразности, в соответствии с которым случайные изменения генов и естественный отбор создают всю сложность и многообразие жизни вокруг. По выражению одного философа Докинс пытается «приручить случайность» (Томпсон М. Философия религии. М., 2001, с. 242.). Природа по мнению Докинса – это Слепой Часовщик, и она непроизвольно создает сложные организмы, без всякого умысла — вслепую. А поскольку Разумный Замысел отсутствует, а Часовщик слеп, становится понятным наличие дефектов, всякого рода несообразностей в строении и поведении организмов, а также их вражды друг к другу, наблюдаемых в природе.

В книге «Взбираясь на гору Невероятность» (1996) Докинс иллюстрирует возможности отбора наглядным примером — на Гавайях есть гора, и если наблюдать за игрой теней на ней в определенный период года и в определенное время суток, вы можете увидеть лицо президента Джона Кеннеди. Существует также знаменитая гора Рашмор в Южной Дакоте, на которой высечены лица президентов Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна. На Гавайях лицо Кеннеди возникло случайно в результате действия ветра и дождя на камень, на горе Рашмор лица президентов были созданы целенаправленно. В связи с этим по мнению Докинса есть смысл различать дизайнообразные объекты и объекты, в создании которых реально принял участие Дизайнер. Живые организмы на его взгляд являются всего лишь дизайнообразными объектами, возникшими в ходе длительной эволюции.

Это кажется невероятным? Совершенно верно, на гору «Невероятность» проблематично взобраться, если она отвесная, но это можно сделать с другой, пологой стороны путем постепенных шагов, каждый из которых контролируется отбором. Подобное решение может быть оценено как правдоподобное, поскольку сложная проблема разбивается на множество мелких, каждая из которых, как кажется, вполне поддается решению.

Оспаривая рассуждения Уильяма Пейли о невозможности без идеи Дизайнера понять возникновение такого сложного органа как глаз, Докинс повторяет аргумент, высказанный Дарвином — хотя глаз млекопитающего — это поразительно сложный орган, всегда есть в наличии более простое его строение и через череду мелких изменений можно связать глаз с его полным отсутствием. Можно ли объяснить даже мелкое изменение в структуре глаза, мы уже обсуждали выше.

В одной из глав Докинс описывает различные типы строения глаза у животных от насекомых до позвоночных животных. У каждого из этих видов, несмотря на видимое разнообразие¸ есть некие общие структурные элементы, в частности, стопка, состоящая из мембран, предназначенных для регистрации фотонов. Описывая эволюцию глаза, Докинс оптимистично заявляет, что она вполне поддается объяснению при помощи традиционных дарвиновских механизмов. Он рассуждает примерно так – девяносто одна мембрана лучше, чем девяносто, девяносто лучше, чем восемьдесят девять и так далее.

Однако, как справедливо замечает Майкл Бихи, все это, может быть, и убедительно, но непонятно откуда появилась самая первая мембрана, ведь само устройство регистрации фотонов представляет собой очень сложную систему. Бихи в свою очередь тоже иллюстрирует это аналогией – допустим в пробирке находится много бактерий. В таком случае логично предположить, что они возникли в результате размножения, может быть, даже из одной бактерии, но как могла возникнуть первая бактерия? Рассуждения Докинса он оценивает так:

«Вероятно, что он просто расцвечивает яркими красками вопрос о происхождении новых биологических структур, потому что как раз об этом моменте эволюционного процесса дарвинистам сказать нечего» (Бихи М. Дарвинизм как догма//http://www.ateismy.net/content/spravochnik/science/darvinizm_kak_mif.html).

Подобно другим авторам Докинс часто иллюстрирует свои мысли относительно возможностей естественного отбора при помощи сомнительных аналогий. В одной из статей он рассуждает примерно так: представим себе, что вор забрался в банк и пытается угадать шифр сейфа. Если последовательность цифр достаточно велика, вероятность сделать это окажется исчезающее малой. Допустим, однако, что сейф будет выбрасывать поощрительный доллар, когда вор угадает первую букву, и так всякий раз пока в руках вора не останется весь шифр. На взгляд Докинса эта незамысловатая модель вполне адекватно отражает механизм естественного отбора, и благодаря ему природа может собрать организованные структуры, подобные пресловутому Боингу-747 (Дулуман Е.К. Виднейший биолог современности – Ричард Довкинс против богословия в школе//http://www.ateism.ru/duluman/dovkins02.htm). Дело, однако, в том, что предложенная модель слишком проста и незамысловата.

Однако замечу, что для решения парадокса миллиона обезьян было разработано несколько иных иллюстративных моделей. Это всего лишь модели, тем не менее, поскольку они выдвинуты, я приведу их здесь.

Я приведу прежде всего одну из наиболее простых моделей, почерпнутых опять же в книге Ричарда Докинса «Слепой часовщик» (1986). Эта модель описывает процесс рождения осмысленной информации из беспорядка на основе отбора. Содержание ее состоит в следующем – допустим, у нас имеется случайная последовательность из 23 букв. Необходимо, чтобы она эволюционировала к осмысленному высказыванию, скажем, к некоей фразе из «Гамлета» Шекспира. Допустим теперь, что исходная последовательность способна мутировать – вместо одних букв в ней могут появляться другие. Всего существует огромное число вариантов фразы – количество букв в степени двадцать шесть. И кажется невероятным то, что удастся путем мутаций построить желаемую последовательность. Однако если задать функцию удаленности от нужной последовательности букв и предположить, что отбор поддерживает каждое приближение к ней, достаточно быстро бессмысленная последовательность сойдется к желаемой нами фразе.

Аналогична модель описана Дж.Беллом в книге «Основы селекции» (1997). Допустим, мы имеем слово GENE, которое нужно путем случайных попыток преобразовать в другое осмысленное слово WORD. Но так как всего возможно 26 в степени 4 комбинаций букв, то в принципе возможно около 400 тысяч комбинаций. В связи с этим кажется малоправдоподобным, чтобы путем случайных проб возможно в течение обозримого времени трансформировать одно слово в другое. Однако на самом деле такая трансформация вполне возможна, если ввести некоторые правила преобразования.

Прежде всего, допустим, что при случайных поломках исходного слова выживали лишь те комбинации, которые букв имеют смысл. Это условие вполне соответствует реальности в том смысле, что лишь определенные, удачные сочетания нуклеотидов-«букв» адаптивны и поддерживаются отбором. Второе правило, введенное автором модели, состоит опять же в том, что закрепляются лишь те комбинации, которые опять же приближают исходное слово к желаемому нами результату. В результате через серию удачных мутаций, через слова GONE, GORE, WORE последовательность изменений приведет к слову WORD (Галимов Э.М. Феномен жизни. Между равновесием и нелинейностью. Происхождение и принципы эволюции. М., 2001, с. 73).

Такого рода иллюстративные модели работают лишь в том случае, если есть вектор, направляющий развитие к нужному буквенному сочетанию. Они часто применяется для объяснения публике эволюционного возникновения появления биологической сложности. Она была использована в том числе редактором журнала «Scientific American» Джоном Рении в его известной статье «Пятнадцать ответов на креационистский вздор». Он сообщает, что миллиону обезьян пришлось бы стучать по клавишам примерно 78800 лет, чтобы получить простую фразу «to be or not to be». Однако в 80-е годы Ричард Хардисон построил компьютерную программу, которая сохраняла появляющиеся на нужном месте буквы этой фразы, и для создания этой фразы потребовалось лишь полторы минуты, чтобы ее создать. Очевидно, Ренни полагает, что отбор действует по такого рода алгоритму (Сарфати Дж. Пятнадцать способов опровергнуть материалистический вздор: Подробный ответ журналу «Scientific American»//http://www.origins.org.ua/page.php?id_story=715).

Основной дефект всех описанных выше буквенных моделей состоит опять же в том, что здесь молчаливо предполагается, что естественный отбор направляет расположение букв прямо к нужной нам последовательности. Такой эффект вблизи нужной комбинации нуклеотидов, как уже говорилось в предыдущей главе, в принципе должен иметь место. Однако какие есть основания считать, что естественный отбор работает именно таким образом в условиях достаточного удаления от нужной последовательности? И здесь присутствует очевидная проблема.

ТВОРЧЕСКАЯ РОЛЬ ОТБОРА

А.В.Яблоков и А.Г.Юсуфов, авторы известного отечественного учебника по теории эволюции сравнивают действие отбора с работой скульптора, отсекающего от глыбы мрамора ненужные части. Они оговариваются, что эта аналогия не вполне корректная, поскольку у естественного отбора нет цели, и все же она оправдывается тем, что в распоряжении отбора имеется «практически неограниченное время действия (миллионы и миллиарды лет) и огромное разнообразие материала для работы» (Яблоков А.В., Юсуфов А.Г. Эволюционное учение. М., 1976, с. 164).

В данном случае трудность эволюционного созидания сложности скрадывается ссылкой на постепенность и время, однако попытки реально, математически оценить возможность прогрессивной эволюции на основе дарвиновских механизмов, как уже говорилось выше, сталкиваются с весьма низкими вероятностями. Кроме того, как уже говорилось, посчитать эти вероятности корректно невозможно. Однако интуитивно все равно хорошо ощущается, что эти вероятности весьма низки.

А.С.Северцов, автор другого известного учебника признает, что некоторые компьютерные модели эволюции на основе отбора случайных мутаций свидетельствуют о том, что возникновение адаптаций таким способом является «почти невероятным событием» (Северцов А.С. Основы теории эволюции. М., 1987, с. 270).

Возникновение сложных адаптаций на основе случайных мутаций в самом деле событие маловероятное. Обычный контраргумент неодарвинистов состоит в том, что вид существует в виде популяции, и все необходимые для адаптации мутации могут возникнуть в ее пределах, а затем соединены отбором. Мутации случайны и сами по себе не способны создать что-то сложное и функционирующее. В связи с этим неодарвинисты уповают на роль отбора, работающего со всей популяцией. В таком отборе она усматривают Творца, который комбинируя отрицательные, нейтральные и полезные мутации, способен создавать биологическую сложность.

Возможен ли реально такой механизм возникновения новых адаптаций? Этот вопрос обсуждает прославленный биолог Л. Х. Уоддингтон в статье «Зависит ли эволюция от случайного поиска?», опубликованной в сборнике «На пути к теоретической биологии. Пролегомены» (М., 1970).

Уоддингтон ссылается на трудность, которая уже обсуждалась выше. Имеется в виду парадокс миллиона обезьян – явная невероятность рождения состоятельного гена в результате случайного блуждания в пространстве возможных последовательностей нуклеотидов. Этот вопрос, в частности, активно дебатировался на симпозиуме по проблемам эволюции, состоявшемся в 1966 году. Возникновение нужной последовательности белков в одном из докладов было опять риторически сравнено с событием, когда ребенок случайно переставляя буквы получает первые двадцать строк из «Энеиды» Вергилия.

В связи с этим Уоддингтон пытается обосновать мысль, согласно которой эволюционный процесс протекает иначе. Мутации он сравнивает лишь с образованием гравия различной формы. Но даже если гравий возникает случайно, из этого вовсе не следует, что случайно возникает мост, в сооружении которого используется гравий. Эта творческая, созидающая роль по мнению Уоддингтона принадлежит отбору, который поддерживает лишь состоятельные конструкции, участие в создании которых принимают многие гены. Уоддингтон иллюстрирует этот принцип конкретным примером из области своих исследований, а именно устройством летательного аппарата у мухи дрозофилы.

Полет зависит от множества разнообразных генов, мутации которых в состоянии менять его характер. Например, изменение амплитуды взмаха крыла или траектории движения вершины крыла достигается изменением механических и геометрических свойств поверхности груди, свойств мышц, запасов ферментов или субстратов. Соответствующие гены воздействуют также на скорость клеточных делений, ориентированных по длинной или короткой оси крыла, влияют на характер развития крыла, на число клеток в крыле их размеры, характер жилкования и так далее. Как замечает Уоддингтон, в популяциях присутствует разнообразие по этим генам, и это на его взгляд является материалом для отбора, который вполне способен выстроить на его основе сложный механизм полета:

«Из этого-то широкого ряда возможностей естественный отбор должен выбрать ту, которая приведет к увеличению скорости полета насекомого. Эта задача весьма отличается от той, которую называют «случайным поиском», обычно подразумевая при этом, что популяция должна ждать, пока не появится новый ген».

В связи с этим поражает оптимизм автора, та легкость с которой ему удается «объяснить» себе возникновение и эволюцию крайне сложного механизма, обеспечивающего полет у насекомых. Возможно, что именно насекомые обладают самым совершенным полетом на Земле. Какое-то время казалось, что полет пчелы вообще невозможен с аэродинамической точки зрения. Насекомые явно превосходят все, что достигнуто авиамеханиками сегодня — они способны взлетать задом и приземляться вверх ногами. Благодаря тому, что крыло у них является гибким, они способны выполнять самые сложные маневры.

Как замечает Уоддингтон, эволюция по крайней мере у диплоидных организмов идет именно за счет создания удачных комбинаций различных генов. Уоддингтон ссылается при этом на то, что при компьютерном моделировании естественного отбора, когда исследуются возможности эволюции диплоидных организмов и таким образом допускается возможность рекомбинации, эффективность случайных процессов в создании биологической сложности резко возрастают.

И все же как-то сомнительно, чтобы такая слаженная, тонкая структура возникла лишь в результате отбора случайных мутаций. Можно, конечно, приписать отбору роль сверхъестественного Творца, но ничего также не мешает сомневаться в его способностях. Уоддингтон, однако, полагает, что проблему возникновения сложности он решил (Уоддингтон К.Х. Зависит ли эволюция от случайного поиска?//На пути к теоретической биологии. I. Пролегомены. М., 1970, с. 115).

Так это или нет, опять же понять очень трудно. Все зависит от того, насколько адекватны все эти модели действительности, и может ли в реальности комбинирование различных генов создать полезную сложность? Предположим, мы имеем набор полезных деталей. Теоретически при хаотическом комбинировании они могут за счет «отбора» объединиться в радиоприемник, но реально это едва ли возможно. Для того чтобы кирпичи объединились в архитектурное здание, необходим каменщик, хотя молекулы в состоянии сами объединиться в кристалл правильной формы, но этот объект явно не напоминает дом. Организм напоминает скорее сложное архитектурное здание, чем кристалл, состоящий из однородных элементов, и очень трудно представить, как новый вид – новое здание — может возникнуть в результате ненаправленного, хаотичного процесса, контролируемого естественным отбором. И если вновь спуститься на молекулярный уровень, перед нами возникнет все та же проблема – как на основе случайных мутаций может возникнуть функционирующий белок? Уоддингтон вполне признает наличие здесь проблемы:

«Мы столкнемся здесь с ситуацией «один ген — один белок», и здесь уже никак нельзя заявить, что в результате случайных мутаций образуется лишь сообщество генов, связанное с продуктом эволюции, подобно тому как галька в бетоне связана с мостом. Нам предстоит выяснить, посредством каких процессов эволюция приходит к образованию белка, обладающего ферментативной активностью».

Единственное разумное замечание Уоддингтона здесь состоит в том, что функция белка определяется активным центром, состоящим из небольшого числа аминокислотных остатков. Но как он мог возникнуть? В связи с этим автор рисует следующую схему эволюции:

«На первом этапе эволюции каким-то образом (!) возник белок, который, скручиваясь, образовал третичную структуру с активным центром, в какой-то степени «приспособленным» к определенному субстрату и поэтому способным оказывать на него ферментативное действие».

Далее происходит усовершенствование этого белка, и автор оставляет вопрос о правдоподобности такого сценария открытым, ссылаясь на то, что все это мы сможем прояснить его лишь тогда, когда больше будем знать о структуре активных центров белков (Там же, с. 116).

СЛУЧАЙНЫЙ ПОИСК: МОЖЕТЛИ ОН СОЗДАТЬ БИОЛОГИЧЕСКУЮ СЛОЖНОСТЬ?

Тема возможностей отбора случайных мутаций как механизма создания сложности стала предметом особой дискуссии на сайте «Проблемы эволюции».  Кажется эта дискуссия уже отсутствует на обновленном сайте, но я, тем не менее, хотел бы кратко пересказать, поскольку она имеет прямое отношение к рассматриваемой теме. В которой приняли участие главным образом два лица – Игорь Антонов и Александр Марков, создатель сайта «Проблемы эволюции». Марков при этом защищал неодарвинистский механизм возникновения сложности, развивая тезисы своего доклада о прогрессивной эволюции, присутствующего на сайте «Проблемы эволюции». Антонов является сторонником направленной эволюции, руководимой неким механизмами интеллектуальной природы. Я решил сделать краткий обзор этой дискуссии, поскольку она вполне содержательна и обнажает некоторые проблемы неодарвинизма при объяснении сложности.

По мнению Антонова идея направленной эволюции витает в воздухе. Ее можно обнаружить сегодня в целой серии книг, например, в книге английского физика и математика Роджера Пенроуза «Новый разум короля», недавно опубликованной у нас (М., 2011) и ставшей бестселлером:

«Оказывается, что идея о направленном характере структурирования материи, начиная от атомов и заканчивая разумом, просто носится сейчас в воздухе — к ней приходит независимо друг от друга множество мыслящих людей, пытающихся примирить собственное материалистическое мировоззрение с собственным же осознанием бессилия дарвинизма объяснить прогрессивную эволюцию. Может быть, в этом идее — естественный путь к новому синтезу. И, что любопытно, каждый из авторов ощущает себя первооткрывателем».

Идеи направленной эволюции можно обнаружить также в двух недавно вышедших книгах русских авторов – «Феномен жизни. Между равновесием и нелинейностью. Происхождение и принципы эволюции» Эрика Галимова (2009) и «Разум природы и разум человека» Александра Хазена (2000). Как сообщает Марков на самом деле это очень древняя идея. При этом из наиболее симпатичных ему авторов представление о направленности эволюции развивали Жан Батист Ламарк и Тейяр де Шарден.

В самом деле, ортогенетические концепции, исходящие из направленности и закономерности эволюции, выдвигались множество раз. Из отечественных авторов наиболее известны Лев Семенович Берг, который опубликовал еще до войны книгу «Номогенез, или эволюция на основе закономерностей» (Пг., 1922) (то есть эволюция по неким законам — nomos – греч. Закон) и Александр Любищев. Хорошим обзором на русском языке концепций ортогенеза является относительно недавно вышедшая книга Попово И.Ю. Ортогенез против дарвинизма. Историко-научный анализ концепций направленной эволюции (СПб., 2005). Действительно, идея ортогенеза имеет почтенную историю, ни кажется, эта теория заметно оживилась в последнее время в связи с трудностями, которые переживает сегодня неодарвинизм в объяснении возникновения биологической сложности.

По мнению Антонова доклад Маркова о биологическом прогрессе дает лишь иллюзию ответа на вопрос о том, возможно ли самопроизвольное усложнение? Марков, тем не менее, полагает, что он предложил конкретные механизмы таких процессов. В частности, симбиоз, например, образование эукариотической клетки за счет включения в себя прокариотических организмов, ставших затем митохондриями и хлоропластами.

Может быть, эта теория и верна, но она объясняет лишь очень ограниченный набор случаев, основной вопрос состоит все же в том, как может усложниться организм при помощи отбора случайных мутаций? И здесь Антонов использует аналогию с техническими системами – они, также как и живые организмы, представляют собой сложные иерархические структуры. При этом представить себе их прогрессивную эволюцию без участия человека совершенно невозможно.

Ответ Маркова повторяет один из основных тезисов его доклада о прогрессе. Суть его в следующем – усложнение осуществляется не за счет появления новых генов, а путем перестройки отношения между старыми:

«В эволюции многоклеточных усложнение морфологии НЕ КОРРЕЛИРУЕТ с ростом числа генов. На пути от одноклеточных жгутиконосцев до человека новые гены и белки появлялись очень редко. Усложнение формы организма достигалось совсем другим путем: модификацией регуляторных связей между процессами, происходящими в делящихся клетках зародыша. Эта модификация происходила в основном не путем появления новых регуляторных генов, а путем незначительных изменений старых».

То есть, даже новые гены-регуляторы не появляются, происходит их некоторая модификация и изменение отношений в семействе генов. Но разве появление множества новых каналов регуляции не требует появления соответствующих генов? Ведь связи между генами должны где кодироваться.

Однако в принципе Марков допускает возникновение новых генов. Дело в том, что гены часто удваиваются и существуют в нескольких копиях. За счет мутирования копий в принципе может возникнуть ген с новыми функциями. Тем не менее, я хотел бы сначала остановиться на первом тезисе Маркова относительно модификации генов-регуляторов как способа к усложнению организма.

Недоумение Антонова является стереотипным, оно состоит в том, что потенциально пространство изменчивости, возникающее в результате случайных мутаций генов огромно. При этом большая часть мутаций снижают приспособленность или не приводят к возникновению новых структур. В таком случае как отбор может создать из всего этого многообразия полезную сложность? Марков далее повторяет свой тезис о том, что даже такой крупнейший ароморфоз как переход к многоклеточности в действительности является не более чем небольшим «подкручиванием рычажков» в системе регуляции онтогенеза. В ответ на разные стимулы включаются разные группы генов и в результате клетки приобретают разное строение. То же самое касается других эволюционных преобразований:

«Сравните скелет млекопитающего и земноводного, спрашивает Марков, — Много ли новых костей появилось у млекопитающих? Да практически ни одной! Эта косточка вытянулась, та ужалась, эта редуцировалась. Одна сплошная регуляторика!»

Принцип здесь один – перекомбинирование и перелицовка старого материала. Это не просто позиция в каких-то конкретных вопросах, это глобальная мировоззренческая установка автора:

«Готов признать, что с момента появления первой бактериальной клетки ничего особо нового в эволюции не возникло, шло лишь развертывание тех возможностей, которые уже были. Да что там первая клетка! Можно и шире взять. С момента Большого взрыва, что позволяет перейти от обсуждения никому, в общем-то, ненужных философских вопросов о «рождении новой информации в результате случайных процессов» к изучению конкретных механизмов эволюции».

Поражает размах, с которым здесь расширяются пределы исходной идеи. Все на взгляд автора происходит в результате перекомбинации, «перелицовки» уже готовых блоков. Но откуда они появились? «Из других блоков… Те блоки – опять из других блоков». Все семейства белков многоклеточных возникли из одной-двух сотен полипептидов. «И так далее — до бесконечности». Правда, остается все же плохо понятным то, как конкретно из случайностей все это разнообразие могло возникнуть?

Возможность возникновения нового органа в результате мутаций в регуляторных генах, Марков иллюстрирует конкретным примером – эволюцией морских ежей. Дело в том, что у так называемых неправильных морских ежей есть органы, усиливающих поток воды в норе – фасциолы, это полосы в виде колец на панцире с мелкими иголками, покрытые ресничным эпителием, которые образуются в результате остановки развития покрова игл на панцире. У представителей семейства Hemiasteride фасциола располагается на самом верху панциря. У более продвинутого в этом смысле семейства Schizasteridae механизм формирования фасциолы стал включаться не один раз, а два раза, причем первый раз – на более ранней стадии развития, в результате чего фасциола образовалась несколько ниже. Благодаря этому молодые ежи смогли закапываться и освоить новые типы грунта – тонкие илы. Следствием стало то, что в семействе возникло бурное видообразование в новой адаптивной зоне.

По мнению Маркова образование новой фасциолы — результат очень простой мутации типа полидактилии, когда вместо обычных пяти вырастает шестой палец. Если несколько переделать фразу из его доклада о прогрессе, изменился оператор условного перехода. Оператор «создать в определенный момент фасциолу», изменился на оператор «создавать в два определенных момента по фасциоле». И этот процесс имел продолжение. У взрослых ежей некоторых видов есть маргинальная фасциола, расположенная совсем рядом с анусом, ее задняя часть не редуцируется, образуя субанальную петлю. Этот орган отгоняет ток воды с фекалиями.

Кроме того, на теле ежа есть так называемые амбулакральные ножки нескольких типов и среди них – каналостроительные ножки, участвующие в строительстве канала, через который поступает ток воды с детритом. Иногда эти ножки появляются в результате мутаций в разнообразных местах тела морского ежа, у некоторых видов они появились на субаналаьной петле, в результате чего еж строит еще один канал, куда отгоняются отходы его жизнедеятельности. Так, по мнению Маркова в результате небольшого числа вполне вероятных мутаций у морских ежей образовался новый, «санитарный орган».

Это действительно вполне убедительный пример возникновения нового органа в результате случайных сбоев в регуляции онтогенеза. Заметим, однако, что свести все случаи усложнения организации к таким простым вещам кажется трудным. В связи с этим Антонов возражает:

«Реальное развитие всегда сопряжено с направленной, обусловленной задачей развития системы в целом, функциональной дифференцировкой элементов нижнего и среднего уровня, обходящейся без дублирования готовых, функциональных блоков. Но такая дифференцировка не может осуществляться через случайный ненаправленный поиск. Новая функция бесполезна как автономный объект, вне некоторой функциональной структуры, но она бесполезна и в любом произвольном месте программы, кроме того места, где она делает своё полезное дело… В человеческом проектировании эта фатальная коллизия разрешается через проектирование сверху вниз, через создание иерархической системы взаимосвязанных абстракций, реализующих модель перестройки системы, с поэтапной её детализацией… Но аналогично усложнению программных и технических средств выглядит и развитие живых организмов в процессе эволюции — как усложнение иерархических структурированных систем, сопровождаемое функциональной дифференцировкой элементов среднего и нижнего уровня, увеличением числа разнородных элементов и упорядоченных связей между ними, обеспечивающим системе в целом новое качество. Новые белки, новые ткани, органы с новым системным устройством не могут отыскиваться наобум. Они образуют с организмом системную целостность, а произвольное вмешательство, иллюстрируемое последствиями мутагенных факторов, эту целостность нарушают».

Антонов также высказывает сомнения, что появление «санитарного органа» было результатом простых мутаций в регуляторных генах. Но если исходить из его концепции, вообще трудно представить себе то, что усложнение организации может происходить именно таким путем. Эволюция программных и технических средств также осуществляется как перелицовка и развитие существующих прототипов. Однако это еще не делает случайный ненаправленный поиск работоспособным механизмом усложнения структур технических и программных систем. В конце концов, все программы получаются в результате комбинирования лишь нескольких десятков операторов.

Но тогда каким образом осуществляется эволюция? Рассуждения Антонова здесь становятся сомнительными и явно спекулятивными. Он рассуждает примерно так – если эволюция привела к возникновению разума, способного к построению целесообразных технических структур, то в принципе «эволюция самого механизма эволюции» могла создать некий генетический разум, способный целесообразно перестраивать геном.

Усложнение в эволюции происходит на самом деле достаточно редко. Большая часть эволюционных изменений никакой тенденции к усложнению организации не демонстрирует. На взгляд самого Маркова очень трудно среди изменений зафиксировать сам момент прогрессивного изменения:

«Сравните плавник кистеперой рыбы и конечность ихтиостеги — различия ничтожны. Если бы Вы могли проанализировать изменчивость популяций позднедевонских кистеперых и прото-земноводных, живших в то время в условиях множества мелких пересыхающих водоемов, Вы бы не нашли там явных «перспективных монстров» с ярко выраженными полезными усложнениями. Та изменчивость, которая содержала первые шаги к величайшему ароморфозу — превращению рыб в земноводных — не произвела бы на Вас никакого впечатления. Так, мелкие случайные вариации длины, формы и числа костей конечностей.

 В развитии технологий тоже, кстати, многое определяется случайностью. Когда есть хорошие, разумные «блоки», уже использовавшиеся для чего-то осмысленного, даже обезьяна имеет ненулевую вероятность собрать из них случайно что-то новенькое и полезное (например, радиоприемник из всяких конденсаторов, катушек и сопротивлений). Вся штука в том, чтобы обезьяне этот приемник понравился и показался полезным. Но для этого и существует отбор».

Комментарий Антонова к этому тексту таков:

«Вы стилистически изображаете здесь случайное усложнение высокоорганизованных систем как некую обыденную, доказанную вещь. Это жест, скорее уместный для иллюзиониста. Для начала хорошо бы продемонстрировать данный феномен на работоспособной модели или в наблюдаемой реальности, а затем уже говорить, мол «был бы закон — было бы чаще». А я говорю — не было бы закона, и вообще бы ничего не было. А того усложнения, что уже происходило, по-моему, более чем достаточно, чтобы считать его закономерным… Что касается самого «движка» конструктивного усложнения, вряд ли им является необходимость выжить в конкурентном отборе. Низшие виды не менее жизнеспособны, чем высшие. И человек творит и изобретает не для того, чтобы выжить… Обезьяна, да, может собрать из нескольких кубиков детского радиоконструктора приёмник. Но она не сможет создать оптимизированную структуру процессорного модуля или оптимизировать алгоритмы вывода графических изображений в некоторой программе. Развитие структурированных иерархических систем не сводится к комбинированию готовых кубиков, к агрегации. Это тривиальный факт для технических и программных систем. Но меня удивляет Ваша готовность свести к комбинированию готовых блоков процесс конструктивного усложнения биосистем».

Марков в ответ опять же ссылается на приведенный пример с эволюцией морских ежей, у которых произошло возникновение «санитарного органа». По мнению Маркова это типичный и эталонный пример. Однако Антонов отказывается принять случайность описанного ароморфоза, на его взгляд это не очень выразительный пример. Иной случай – возникновение специфических белков, органов с явно новой функцией. «Вы спокойно перемахиваете в фантазиях пропасть, которая в реальности не преодолевается через отбор результатов случайных возмущений». Антонов предполагает, что новые конструкции появляются в нужное время в нужном месте. В ответ на вопрос о природе этой силы Антонов задает вопрос: «А Вы знаете — какова природа самого человеческого разума?» И далее поясняет:

«Тайна разума, тайна эволюции — две тайны, наукой пока нераскрытых. Я не утверждаю, что у меня есть подлинный и доказательный ответ об их природе. Я всего лишь призываю мыслящих людей не удовлетворяться псевдоответом. Я предполагаю, что разумное творчество человека и эволюционный прогресс — проявления единой, направленной на структурирование и упорядочивание материи, силы, относящейся к фундаментальным силам природы, возможно — самого фундаментального из её законов».

Далее Антонов высказывает некоторые сомнительные, имеющие хождение гипотезы, например, то, что ДНК может накапливать следы жизненной практики поколений. Он ссылается также и на то, что могут происходить квантовые волновые процессы в мозге и ДНК, и это может порождать ароморфозы.

Марков признается, что сам долго приглядывался к идее направленной эволюции. Но когда он занялся с конкретными случаями, резкие скачки у него всегда распадались на мелкие перелицовки старого материала. Далее Марков вновь предпринимает попытку представить возникновение многоклеточности путем появления новых генов-регуляторов.

Ранее Марков ссылался также на другой способ возникновения нового гена – горизонтальный перенос, то есть перенос генетического материала при помощи вирусов. Новый белок обычно развивается из старого «путем усиления одной из побочных функций». У регуляторных белков – происходит «постепенное усиление одного из побочных регуляторных эффектов или модификация реакции самого белка на внешние сигналы». Для этого приходится ждать пары-тройки «удачных» аминокислотных замен, поскольку активные центры белков относительно маленькие по сравнению со всей молекулой:

«Теперь вся проблема сводится к вопросу: отлична ли от нуля вероятность возникновения у одной из двух копий Б такой мутации, в результате которой спектры реагирования двух его «доменов» немножко изменятся таким образом, что он: 1)своим доменом «узнавания» промотора будет чуть-чуть чаще «находить» промотор гена Г, чем промоторы других генов и 2) своим «доменом» (или «контекстом») реагирования на множество внешних факторов будет чуть-чуть сильнее активизироваться стимулом С (или ЛЮБЫМ из огромного множества изменений, чисто автоматически возникающих в клетке в ответ на действие стимула С)».

Аналогичным образом все происходит у многоклеточных, именно так миоглобин получился из гемоглобина, а новый фермент, синтезирующий лактозу (в молочных железах млекопитающих) из другого фермента, лизоцима, присутствующего в кожных выделениях, слюне и слезах:

«Ну, а если новый регулятор в принципе появиться МОЖЕТ, то и все остальное здание автоматически выстраивается: модификационная изменчивость развиваться МОЖЕТ, жизненный цикл простейших усложняться МОЖЕТ, дифференцировка клеток и тканей происходить МОЖЕТ. Да, конечно, тут существует еще один, очень важный ограничивающий фактор: новшество не должно иметь таких побочных эффектов, которые сильно повредили бы чему-нибудь в клетке, «нарушили целостность всей системы». Это, собственно, и есть главный ограничитель эволюционных новообразований. И чем система сложнее, тем, кажется, больше всевозможных вредных побочных эффектов может дать среднестатистическое новшество. Поэтому организмы, чтобы сохранять эволюционную пластичность, используют и сохраняют блочный принцип организации (в большей степени – блочный, чем подчеркиваемый Вами иерархический!) и «диссоциабельность», относительную независимость отдельных процессов в онтогенезе, регуляторов и функций».

Суть ответа Маркова, таким образом, в том, что если бы организм был действительно полностью слит в единое неделимое целое, рассуждения оппонента были бы совершенно справедливы: такую систему нельзя было бы модифицировать без помощи Сверхразума. Но благодаря блочному принципу организации сохраняется возможность, хотя и ограниченная, модификации отдельных частей без ущерба для целого. Комментарий Антонова:

«Вы опять легко перескакиваете через непреодолимые ступеньки. Но здание не выстраивается. Возможность адаптивной модификационной изменчивости на основе отбора результатов случайных возмущений — да, безусловный факт, используемый и в технических адаптивных самонастраивающихся системах, и в алгоритмах параметрической оптимизации. Однако, никаких путей к структурной перестройке и усложнению систем механизмы параметрической адаптации не реализуют… Хотите Вы это видеть, или нет (похоже, что не хотите), но любая функциональная дифференцировка элементов сложных систем, в том числе и дифференцировка тканей и органов в биосистемах — это упорядоченная реорганизация иерархии, затрагивающая нижние и средние уровни, а не комбинирование готовых крупных блоков… Что касается процессов реального, наблюдаемого структурного усложнения систем, то в технических и программных системах единственный известный путь к нему — иерархический ре-дизайн сверху вниз. Случайное варьирование элементов и связей в системах, состоящих уже из сотен неслучайным образом связанных элементов — путь в никуда, однозначно деструктивный и разрушительный. Иерархическая функциональная структура — сильнейшая потенциальная яма, для которой любой случайный микрошаг, затрагивающий структуру, означает нарушение исходной функциональности. Случай закономерно разрушает такие структуры, и он закономерно не привносит никакой новой структурной упорядоченности в системы. Случайный ненаправленный поиск на структурном уровне для технических и программных систем — безумие. Но не видно и никаких признаков того, чтобы он был работоспособным механизмом развития биосистем».

Ответ Маркова сводится к описанию модели усложнения простейшего многоклеточностного колониального организма. Представим себе, что некий фактор внешней среды действует на его внешние клетки, в результате возникнут две ткани. Но фактор может быть внутренним и зависеть от взаимного расположения клеток, результатом такого простого механизма будет дифференциация клеток. Можно согласиться с тем, что такие изменения могут происходить в результате достаточно простых процессов, но организм – это сложная иерархическая система, и Антонов, в связи с этим замечает:

«Каким образом здесь будет происходить эволюционная функциональная дифференцировка тканей и органов, усложнение структуры? Как могут происходить здесь любые ненаправленные дифференцирующие изменения, новообразования? В результате одиночных, случайных мутаций в произвольном месте, в произвольное время, будут появляться фрагменты новых тканей произвольной формы и произвольного размера с произвольными свойствами и произвольными связями с другими тканями? И естественный отбор должен будет закреплять на этом пространстве произвольных случайных новообразований нечто полезное? Вы сами верите в жизнеспособность такой схемы?»

Марков вполне верит в нее, по его мнению, можно разложить усложнение на элементарные составляющие, каждый из которых может быть создан простым изменением в гене. Если же ароморфоз требует «глубокого и комплексного преобразования всей иерархической структуры, то такой араморфоз никогда не произойдет». Он упорно сводит комплексные изменения к сумме мелочей. В частности, к появлению плавательного пузыря, а его – к постепенному выпячиванию пищевода, выпячивание – к иммиграции клеток, механизму, возникшему еще на стадии фагоцителлы, и все это к сумме случайных мутаций. Именно таким образом Марков пытается объяснить также возникновение нейронов и нервной системы. Он отмечает, что «управляемый мембранный транспорт ионов появился еще у самых древних бактерий». При переходе к колониальности клетки сразу стали обмениваться сигналами, например, для согласования биения жгутиков (опять же не понятно как), затем происходила специализация нервных клеток и их сгущение в ганглии (как реально это могло быть?). То есть рисуется тривиальный сценарий пошаговой эволюции. Комментарий Антонова:

«Вы усиленно избегаете любой системной связности элементов и иерархичности в Ваших моделях. Если бы каждый белок живого организма действовал независимо от всех других и автономно обеспечивал бы своим изменением селективную ценность носителю этого изменения, тогда да, Ваша модель была бы совершенно справедливой. Однако, реальная сложность живых организмов — сложность именно высокоорганизованных иерархических систем. Любой элемент организма нужен в своём месте и в своей функции…Отрицание Вами, биологом, факта целостности, высокоорганизованной иерархической системности структуры организмов, меня поражает. А теперь, послушайте мой перевод Вашего текста:
«Ну не случайно же все компьютеры состоят из относительно самостоятельных блоков… Ну о какой после этого «высокоорганизованной иерархической системе», системной целостности компьютера может идти речь? — Конечно же, компьютер представляет собой конгломерат относительно свободных, независимых элементов. Только поэтому и возможна его прогрессивная эволюция»».

Со стороны Маркова последовала еще одна реплика, и на этой ноте дискуссия завершилась. В связи с этим каждый сам придет к ответу на вопрос – кто победил в дискуссии. Однако лично мне показалось, что пошаговый сценарий возникновения «санитарного органа» у морских ежей вполне убедителен.

МОДЕЛЬ ЭВОЛЮЦИИ ЖГУТИКОВ У ПРОСТЕЙШИХ

Одними из примеров систем с «неупрощаемой сложностью» из книги Майкла Бихи — это жгутик у простейших, иммунная система и система свертывания крови. Все эти темы активно обсуждалось в Интернете как у нас — на форуме отца Андрея Кураева — так и за рубежом — на сайтах TalkDesign, The Talk Origins Archiv и TalkReason. Но поскольку я энтомолог, а не биохимик глупо пытаться сказать что-то внятное в области, в которой твои познания ограничиваются полузабытым университетским курсом биохимии. В результате ниже я очень кратко коснусь лишь одной проблемы, одного примера «неупрощаемой сложности» — жгутика простейших.

Эволюционное происхождение жгутика у простейших в самом деле является проблемой для неодарвинизма. Креационистами нередко высказывается мнение о том, что никаких примеров промежуточного строения жгутиков не обнаружено. Но это не совсем верно. Постоянный оппонент креационистов американский биолог-католик Кеннет Миллер в связи с этим обращает внимание на то, что у грамотрицательных бактерий есть система секреции – так называемая «секреторная система третьего типа», которая предназначена, чтобы транспортировать белки в цитоплазму клеток-хозяев. При этом оказалось, что белки этой системы во многом гомологичны белкам аппарата жгутиков МакНаб в связи с этим предположил, что аппарат жгутика произошел от этой системы (McNab, R. M. The Bacterial Flagellum: Reversible Rotary Propellor and Type III Export Apparatus//Journal of Bacteriology, 1999, vol. 181, pp. 7149-7153).

В данном случае эволюция воспользовалась старыми, но несущими иные функции белками — участвующие в движении жгутика сходны с белками, выполняющие иные функций. Они могли возникнуть путем дупликации соответствующих генов и их мутаций.

Стереотипное возражение креационистов, однако, состоит в том, что теперь перед не одна, а две загадки – переход от отсутствия «секреторной системы третьего типа» к ней самой, а затем переход от нее к нормальному жгутику. Пока неодарвинистам в самом деле не удается построить пошаговый сценарий эволюции жгутика. Тем не менее, брешь отчасти оказалась заполненной.

Стоит также иметь в виду, что существуют вариации в устройстве жгутика — есть более простые варианты. Так, грамположительные бактерии имеют два кольца в базальном теле, одно в пептидоглициновом слое, а второе – в плазматической мембране. Грамотрицательные бактерии имеют четыре кольца, L-кольцо, связанной с липополисахаридами, P-кольцо – с пептидоглициновым слоем, M-кольцо – в плазматической мембране и S-кольцо, прикрепленное к последней. Тем не менее, пошаговый сценарий эволюции жгутика опять же до сих пор не построен.

Этот вопрос стал темой для мини-обсуждения на форуме отца Андрея Кураева (http://kuraev.ru/smf/index.php?topic=433158.0). Для желающих там приведены некоторые ссылки на работы, анализирующие проблему. Один из примеров — текст Кристины Тофт и  Марио Фэресат (http://mbe.oxfordjournals.org/content/25/9/2069.full). И насколько я понимаю, вопрос остается открытым, но вовсе не таким однозначным как это считают креационисты.

РАСПОЗНАВАЕМОСТЬ ДИЗАЙНА

Вопрос этой статьи состоит в том, может ли структура возникнуть благодаря дарвиновским механизмам или для объяснения ее возникновения требуется Конструктор? Не менее важным является вопрос о том, как распознать Дизайн в структуре природы?

По мнению Майкла Бихи исчезающее низкие вероятности спонтанного возникновения биохимических структур с «неупрощаемой сложностью» являются основанием для вывода о Разумном Замысле. Именно в этом пункте у Марка Пераха возникает одна из высказанных выше претензий к рассуждениям Бихи — низкие вероятности событий сами по себе еще не означают запрета на их осуществление. И судя по всему, к такому выводу, хотя и по другим причинам, вполне присоединяется один из лидеров движения Дизайна математик Уильям Дембски. «Чистая невероятность сама по себе недостаточна, чтобы исключить случайность», — пишет он в книге «Заключение о Замысле» (1998), а в книге «Разумный замысел» (1999) можно прочитать следующее: «Сложность (или невероятность) недостаточна, чтобы исключить случайность (цит. по Перах М. Разумный замысел или слепая случайность? Схватка двух мировоззрений//www.atheism.ru/library/Perach_2.phtml).

Чтобы отсеять такого рода очень редкие случайности и прийти к корректному выводу о Разумном Замысле, Дембски предложил особый тест, который он назвал Распознавательным Фильтром (Explanatory Filter). Распознавательный Фильтр имеет три «узла», три теста. В первом испытании выясняется, насколько велика вероятность события, и если она большая, делается вывод о том, что событие является результатом действия закона природы. Если же событие оказывается случайным, то оно отправляется во второй «узел». Здесь вновь оценивается вероятность события, и если вероятность оказывается не слишком малой — промежуточной, делается вывод о случайности события. Если же вероятность оказывается очень малой, оно направляется в третий «узел», где осуществляется решающее распознавание.

В третьем «узле» рассматривает вопрос о том, присутствует ли в исследуемом событии какое-либо специфическое качество, позволяющее прийти к выводу о запланированности события. Дембски обозначает такое качество термином «specified complexity». Марк Перах перевел его как «специфический формат». В случае наличия этого самого «специфичного формата» делается вывод о существовании Разумного Замысла, при отсутствии — событие опять же рассматривается как случайное.

Единомышленники Уильяма Дембски рассматривают создание Распознавательного Фильтра в качестве гигантского прорыва в проблеме различения Разумного Замысла и оценивают Фильтр Дембски как точный интеллектуальный инструмент, применимый к самым различным областям, где требуется отделить чисто случайные события от запланированных. В самом деле, существуют целые отрасли знания, которые основаны на основе существования такого разграничения – патентные бюро, агентства авторских прав, страховые компании, фирмы шифровальщиков и детективов. Заметим лишь следующее — все перечисленные выше виды деятельности дают убедительные, но не стопроцентно надежные выводы о наличии замысла — очень часто выводы детективов остаются лишь правдоподобными утверждениями. В связи с этим мне кажется, нет особого смысла возлагать чрезмерно большие надежды на распознавание Разумного Замысла в Фильтре Дембски. Его можно рассматривать в качестве полезной формализации и не более.

Заметим, прежде всего то, что сам Дембски не предлагает никаких конкретных численных критериев для разграничения вероятности закономерных событий, событий промежуточной вероятности и крайне маловероятных событий. Между тем, это принципиальный момент — без него Фильтр просто не будет работать.

Кроме того, совершенно очевидно, что Распознавательный Фильтр способен делать ложные заключения относительно отсутствия Разумного Замысла в первом и втором «узлах». Разумный Замысел способен присутствовать и в закономерных событиях, и в событиях промежуточной вероятности. В этом смысле Фильтром Дембски на самом деле отсекает значительная часть случаев проявления активности Бога, Который вовсе не обязан постоянно прибегать к чуду.

Однако самое грустное то, что Распознавательный Фильтр способен делать ложные заключения о наличии Разумного Замысла в третьем «узле». Между тем, Дембски особо настаивает на том, что его Фильтр не производит ложных подтверждений наличия Разумного Замысла — Фильтр по его мнению позволяет надежно отделять события, созданные Разумным Замыслом, от крайне маловероятных случайных событий. Как уже сообщалось выше, при этом критерием Разумного Замысла является так называемый «специфический формат». Что это такое, понять очень трудно, если попытаться дать ему нормальное определение для словаря. Этот самый «формат» можно проиллюстрировать лишь примерами. Один из них — пресловутая «неупрощаемая сложность» по Майклу Бихи. Кроме того, он дает еще один пример в предисловии к книге Дембски «Разумный Замысел» (1999).

Допустим, мы видим последовательность из букв. Вероятность случайного выпадения любой достаточно длинной последовательности крайне мала, и если в ней присутствуют осмысленное высказывание, это явный признак «специфического формата» и Разумного Замысла. Можно также вернуться к аргументу Часовщика Уильяма Пейли — допустим мы находим в поле часы. Этот механизм опять же свидетельствует о наличии «специфического формата» и Разумного Замысла.

На самом деле, когда вдумываешься в примеры, приведенные выше, в том числе в пример Майкла Бихи, оказывается, что «специфический формат» является просто синонимом Разумного Замысла, проявлением разумной намеренности. Таким образом, мы на самом деле имеем дело с логическим кругом – Разумный Замысел определяется через «специфический формат», а «специфический формат» оказывается синонимом Разумного Замысла.

Добавлю к этому еще несколько соображений. В 50-е годы XX века, когда стала развивать теория искусственного интеллекта, начал активно обсуждался вопрос о разумности компьютеров. В соответствии с «тестом неразличимости» математика Алана Тьюринга человек в условиях отсутствия прямого контакта не в состоянии решить, кто перед ним находится — человек или компьютер, если последний способен «понимать» запрос и генерировать на него вразумительный ответ. Скорее всего, рано или поздно компьютер будет распознан, однако процесс разоблачения может явно затянуться. Более того, даже когда компьютер будет изобличен, проблема останется, просто она перейдет в метафизическую плоскость и упрется в вопрос – обладают ли машины сознанием?

Сторонники «сильной версии» искусственного интеллекта полагали, что компьютеры разумны и вполне способны испытывать ментальные состояния. И хотя сразу же было выдвинуто множество философских аргументов против, опровергнуть или подтвердить такое утверждение очень трудно именно потому, что это уже не столько проблема информатики, сколько метафизическая проблема.

Описанная выше проблема в распознавании разумности на самом деле не совсем относятся к обсуждаемой теме. Когда мы применяем фильтр Дембски, речь идет чаще всего о признаках Дизайна в структуре системы, которые предполагают его сконструированность. Можно бесконечно спорить о том, обладает ли животное сознанием или нет, однако в строении их тела мы можем увидеть Разумный Замысел конструктора. Тем не менее, распознавание Разумного Замысла на основании организации объекта не менее трудная проблема.

Дело прежде всего в том, что Распознавательный Фильтр способен давать ложные подтверждения Разумного Замысла именно на основе «специфического формата». Перах обозначает этот феномен термином «иллюзорный специфический формат». В качестве конкретного примера он приводит форму горы Сулахат на Кавказе. Если смотреть на эту гору из долины, в ее профиле можно ясно увидеть женщину, лежащую на земле – «контур Сулахат выглядит, как продукт усилий квалифицированного скульптора». «Специфический формат» в данном случае налицо, тем не менее, совершенно очевидно то, что подобное совпадение является результатом случая (Перах М. Разумный замысел или слепая случайность? Схватка двух мировоззрений//www.atheism.ru/library/Perach_2.phtml).

Можно привести также и другие, более впечатляющие примеры «иллюзорного специфического формата» – один вид краба из Японского моря имеет на панцире изображение самурая, а один из видов рыб на голове герб самурайского клана Токугава (Мариковский П.И. Насекомые защищаются. М., 1978, с. 161). Но означает ли это то, что данные рисунки нанесены намеренно?

Еще одна проблема связана уже с самой внятностью послания, зашифрованного в маловероятном событии. Для демонстрации того, что это послание вполне внятное сторонники аргумента Дизайна часто прибегают к неким бытовым примерам. Уильям Пейли в свое время сравнил живые организмы с часами, Майкл Бихи ссылается на мышеловку, а в одной из радиобесед он упоминает также лица четырех президентов, высеченных на горе Рашмор (www.svoboda.org/ll/usa/0705/ll.071105-1.asp).  Но почему тогда не вспомнить о лице Джона Кеннеди, которое возникла на одной из гор в результате хаотических метеорологических факторов.

Уильям Дембски для иллюстрации «специфического формата» приводит также пример выпадения осмысленной фразы среди набора букв. Но все это явно надуманные и очень удобные примеры человеческих артефактов, которые очевидным образом свидетельствуют о Дизайнере. В реальности мы имеем дело с совершенно иными ситуациями, и часто нам бывает очень трудно принять надежное решение о сконструированности того или иного события.

На взгляд Дембски наиболее очевидным образом о Разумном Замысле говорят два феномена — целесообразное устройство живых существ и Космос — антропный принцип, точная настройка мировых констант, дающая возможность разумной жизни существовать во Вселенной (Дембски У. О возможности Разумного Замысла//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 127.). Проблема с распознаванием Дизайна в строении живых организмам состоит в том, что здесь возможны альтернативные, натуралистические объяснения их целесообразного устройства. Однако в свете всего, что было уже сказано выше, признаю, что с натуралистическими объяснениями есть серьезные проблемы, хотя они вовсе не безнадежны.

Что же касается антропного принципа, такой точный набор значений мировых констант в самом деле заставляет всерьез задуматься о наличии Разумного Замысла. Мне кажется, что это очень убедительное свидетельство. Данный случай, как кажется, идеально подходит для Распознавательного Фильтра. Реально высказывается лишь одно возражение.

Оно состоит в том, что мы на самом деле плохо представляем, могут ли существовать иные формы жизни, вполне совместимыми с другими значениями мировых констант. Теолог и физик Джон Полкинхорн справедливо замечает, что антропный принцип справедливее было бы назвать «углеродным» принципом. Кто знает, может быть, иные миры могли произвести собственные формы жизни и разума, например, какие-нибудь «протяженные плазменные информационные структуры» (Полкинхорн Дж. Наука и богословие. Введение. М., 2004, с. 85). Жизнь вообще мистичное и трудно определимое явление, и мы не в состоянии вычислить вероятность ее возникновения.

Второе замечание состоит в том, что наша Вселенная случайна, поскольку не исключено, что существует еще огромное число иных Вселенных со своими свойствами. Книга физика Пола Девиса называется – «Случайная Вселенная» (Девис П. Случайная Вселенная. М., 1985, с. 148). Есть также мнение, которое развивал физик Джон Уилер — наша Вселенная пульсирует и в момент схлопывания константы могут меняться (Барбур И. Религия и наука. История и современность. М., 1998, с. 249). В этом смысле антропный принцип оказывается вариантом того, что Марк Перах обозначил термином «иллюзорный специфический формат». Антропный принцип является сильным аргументом, говорящим о существовании Создателя, но натуралисты все же способны кое-что противопоставить ему.

Есть и другие моменты, осложняющие вывод о Разумном Замысле, в частности, это примеры несовершенных адаптаций, проблема, которая уже частично обсуждалась выше, а также наличие хаоса в биологических системах, в том числе и на молекулярном уровне. Живые организмы не вполне похожи на механизмы. Как замечают Илья Пригожин и Изабель Стенгерс, организмы гораздо менее предсказуемы, чем механические устройства. Авторы ссылаются при этом на Аристотеля, который утверждал, что живые существа не подчиняются законам и имеют причины своего поведения в себе (Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. М., 1994, с. 6.).  Считать биосистемы какими-то совершенными механизмами можно лишь том случае, если совсем закрыть глаза на очень многие вещи в них. Перечисленные выше проблемы свидетельствуют, как минимум, о проблематичности простых выводов о наличии «специфического формата» и Разумного Замысла в тех или иных явлениях. Но в таком случаен, как по отношению к подобным системам делать вывод об их прямой сконструированности Разумом?

Распознавательный Фильтр трудно считать в качестве какого-то огромного прорыва в проблеме распознавании Дизайна. На самом деле это очень простая и даже наивная формализация решения о наличии Разумного Замысла. Это ветка решений, которые каждый из нас принимает в ситуации, когда не очень понятно, что перед нами — человеческий артефакт или случайное соединение элементов.

Проблематичность вывода о Разумном Замысле, возможно, признает и сам лидер этого движения Уильям Дембски. В статье «О возможности Разумного Замысла» из культового сборника «дизайнеров» «Гипотеза Творения» (Симферополь, 2000) Дембски изучает возможности Распознавательного Фильтра. Он предлагает рассмотреть следующую, гипотетическую ситуацию.

Допустим, астроном обнаруживает на звездном небе пульсар. Анализируя его импульсы, астроном неожиданно обнаруживает, что пульсар отбивает сообщения, используя азбуку Морэе. Более того, пульсар сообщает астроному, что с ним говорит Яхве, Бог Ветхого и Нового Заветов. Пульсар также предлагает ответить на любой вопрос. Для этого необходимо, чтобы потомки Левия построили Ковчег, пользуясь инструкциями из Ветхого Завета, Ковчег необходимо поставить на гору Сион, затем туда нужно поместить записку с вопросом, и через десять минут пульсар готов посредством своих импульсов дать ответ. Выполнив все инструкции, ученые получают ответы на все интересующие их вопросы – медики теперь знают, как лечить рак и другие болезни, археологи, где раскапывать древние цивилизации, метеорологи получают информацию о климатических событиях и так далее.

Что это? Обращение Яхве к землянам или хитрый трюк какой-нибудь суперцивилизации? Пульсар получает информацию о вопросе и отвечает явно быстрее скорости света. Физики и специалисты по искусственному интеллекту, проанализировав быстроту ответа на вопросы, приходят к выводу — согласно существующим законам природы ни один суперкомпьютер из железа не способен давать ответы столь быстро. В информатике есть проблемы, требующие для решения больше вычислительных ресурсов, чем имеется во Вселенной. Даже если предположить, что вся Вселенная будет работать как огромный компьютер, ее вещества и времени существования не хватит, чтобы настолько оперативно дать ответ на вопросы. Это неизбежно приводит к гипотезе Разумного Замысла. Причем она вытекает вовсе не из нашего незнания, напротив из ясного понимания ограниченности естественных процессов. Дембски при этом, однако, никак комментирует возможность использования ресурсов гипотетических параллельных Вселенных и вообще ограниченности наших знаний о работе компьютеров.

Весь пример Уильяма Дембски, конечно, очевидная фантастика — мы не имеем ничего подобного пульсару, столь очевидно говорящему о Разумном Создателе. Но почему Бог не проявляет Себя в мире так явно и неприкрыто как нам хотелось бы? Подобный вопрос Уильям Дембски ставит на манер проблемы теодицеи, состоящей в следующем — почему Бог допускает зло, если Он всемогущий, всезнающий и всеблагой? Точно также, повторюсь, можно задаться вопросом того, почему Творец не проявляет себя очевидным образом — либо Он хочет, но не может, либо Он может, но не хочет. Но почему? Сам Дембски следующим образом отвечает на этот вопрос:

«Мы не уверуем в Разумного Создателя до тех пор, пока Он не шарахнет нас кувалдой по голове! Никакие намеки и указания нас не убеждают. С моей точки зрения, такой подход недальновиден и ненаучен. На протяжении истории наука всегда считала мир тонкой организацией… Научное открытие — это не поход в некий космический супермаркет, где все товары глазеют на вас с витрин, а что есть что — ясно из надписей на этикетках. Скорее это напоминает работу детектива, который на основе ограниченной информации выстраивает картину того, что есть мир. Насколько очевидным должен быть Разумный Замысел, чтобы убедить нас? И насколько он при этом может быть тонким? …По-моему, просто нечестно предполагать, что, если Разумный Создатель явил себя в естественном порядке вещей, то это откровение должно быть не только очевидным, но и нарочитым. Мы хотим, чтобы Бог подписывал Свои творения, как художник – завершенные полотна. Но нам и этого мало: нам подавай неоновую рекламу! А раз Разумный Создатель не показывает нам аляповатых картинок, мы, ничтоже, сумняшеся, делам вывод, что Он не явил нам Себя в миропорядке» (Дембски У. О возможности Разумного Замысла//Гипотеза Творения. Симферополь, 2000, с. 128).

Человек обязан подвергать себя риску исследовать мир. Именно в ходе подобного расследования он может получить убедительные свидетельства Разумного Замысла. Дембски при этом отмечает, что между Разумным Замыслом и случайностью все же присутствует достаточно четкое различие. Однако, как показывает приведенное выше обсуждение, сделать это все же не так просто.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В заключение хотелось бы обратить внимание еще на один важный момент. Мы можем говорить о факторе Интеллекта в эволюционных процессах. В движении Дизайна возможность такой эволюции, насколько я понял, не отрицает Майкл Бихи, автор культовой среди «дизайнеров » книги «Черный ящик Дарвина: Биохимический вызов эволюции» (1996). В принципе участником этого движения может быть теистический эволюционист, однако особого развития эта тенденция здесь не получила. И все же ничего не мешает разделять такую точку зрения. Признаюсь, мне симпатична именно такая точка зрения. В этом смысле я сам «дизайнер».

Более того, даже если эволюция протекает по чисто натуралистическим законам, в том числе чисто дарвиновским, ничего не мешает усматривать в результатах естественного отбора Разумный Замысел – Дизайнер вполне мог использовать естественные механизмы для созидания биологической сложности. Но это все же будет уже чрезмерным удалением от теории Дизайна.

Дата: 11.06.2018