Культ природы и Матери-Земли в творчестве Достоевского

Содержание материала

Вселенная, в которой живет человек, была создана Богом, а поэтому наш мир незримо несет в себе отблеск Божьей славы. В Средние века и в Новое время многие теологи и ученые в связи с этим пользовались метафорой двух Книг — утверждалось, что о Боге нам свидетельствуют Библия и Книга Природы — структура Вселенной и существ ее населяющих. В природе усматривали некий особый сакральный шифр, который человек, будучи богоподобным существом, способен разгадать.

Попытки в фактах природы увидеть бытие Бога обычно обозначают термином «естественная, или натуральная теология». Основанием для нее является в том числе известное место из Послания апостола Павла к Римлянам:

«Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы» (Рим. 1: 20).

В этом смысле классическим является аргумент Часовщика, лав сформулированный английским теологом Уильямом Пейли. В своей книге «Естественная теология» (1802) он сравнил живые организмы с часами и отсюда вывел неизбежность существования создавшего их Творца.

Однако вывод о бытии Бога можно сформулировать не только отталкиваясь от факта целесообразности организмов, населяющих нашу планету, но также исходя из красоты природы, которая является таинственным и плохо объяснимым в пределах материалистической парадигмы феноменом. В художественном мире Достоевского тема благости и красоты природы занимает совершенно особое место, а сама природа наделяется статусом сакрального существа, свидетельствующего человеку о бытии Бога. И это был один из аргументов, на который Достоевский опирался в своей борьбе с религиозными сомнениями.

.

Но прежде чем рассмотреть этот аргумент на примере творчества Достоевского я хотел бы оговориться — далеко не все в природе безгрешно и прекрасно. Жесток и аморален не один только человек, грехопадение Адама поразило не только человека, но также всю природу. Об этом, в частности, прямо говорит библейский сюжет о проклятии земли за грех Адама: «проклята земля за тебя» (Быт. 3: 17).

В связи с этим усматривать сегодня в природе одну благость можно лишь при очень поверхностном, пейзажном отношении к ней. Не нужно даже особо напрягаться, чтобы обнаружить за фасадом красоты природы весьма неприглядные вещи — жесткую конкуренцию, поедание хищниками своих жертв, паразитизм, смерть, болезни и стихийные бедствия, Именно поэтому отчасти оправдано восприятие природы, свойственное немецкому философу-пессимисту Артуру Шопенгауэру, который ужасался жестокости и равнодушию природы. Он усматривал в ней лишь одну бессмысленно-вечную волю к жизни.

Природа сегодня способна вызывать самые разнообразные эмоции, начиная от ужаса и кончая восхищением. И прежде чем обсудить на примере творчества Достоевского аргумент, свидетельствующий о бытии Бога, отталкивающийся от красоты созданной Им природы, я хотел бы в порядке объективности остановиться прежде на темных, инфернальных, то есть демонических сторонах природы, описание которых также можно найти у Достоевского.

Прежде всего, обращу внимание на ауру депрессии и уныния, которая нередко сопровождает описания природы у Достоевского. Викентий Вересаев в книге «Живая жизни» (1910) по этому поводу сообщил следующее:

«Живою тяжестью давят читателя его туманы, сумраки и моросящие дожди. Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И вместе с Достоевским начинаешь любить эту тоску какою-то особенною, болезненною любовью. В душе художника вечная, беспросветная осень... Высших животных почти нет вокруг героев Достоевского. Зато в невероятном количестве встают перед нами всякого рода низшие животные, гады и пресмыкающиеся, наиболее дисгармоничные, наибольший ужас и отвращение вселяющие человеку тарантулы, скорпионы, фаланги и пауки, пауки без числа. Они непрерывно снятся и представляются чуть ли не всем героям Достоевского» (Вересаев В. Живая жизнь. М., 1991, с. 3, 6).

Вересаев также замечает, что при описании грустных, болезненных сторон природы Достоевский обычно обнаруживает точность и разнообразие слов. Что же касается красот природы, то здесь писатель как бы теряет свою силу. Добавлю к этому еще и то, что некоторых героев Достоевского посещает острое ощущение отчужденности от мира природы. В этом смысле характерным примером может служить переживание Раскольникова, созерцающего пейзаж с Николаевского моста: «неизъяснимым холодом веяло на него от этой великолепной панорамы».

Ипполит, юноша умирающий от чахотки («Идиот»), вообще чувствует себя выкидышем в мире природы, где даже крошечная мушка знает свое место в этом «пире и хоре»:

«Что же это за мир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца, и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать? Каждое утро всходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая самая высокая гора, там, вдали, на краю неба, горит пурпурным пламенем; каждая маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, — во всем этом хоре участница; каждая травка растет и счастлива! У всего свой путь, и все знает свой путь, с песней приходит и с песнью отходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, всему чужой и выкидыш».

Близкое по смыслу ощущение переживает также князь Лев Мышкин («Идиот»). Это случилось с ним в первый год его пребывания в Швейцарии:

«Перед ним было блистающее небо, внизу — озеро, кругом — горизонт, светлый и бесконечный. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он свои руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это всегдашный великий праздник, такое же светлое солнце, каждое утро на водопаде радуга; которому нет конца и к которому тянет его давно. Всегда. С самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце, каждое утро на водопаде радуга; каждая «маленькая мушка во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, с песнью отходит и с песней приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш».

Такое невеселое чувство отчуждения от природы у некоторых героев Достоевского в иные минуты доходит до отчаяния, до ощущения того, что природа вообще мертва, безразлична к человеку и глубоко враждебная ему. В этом смысле характерен рассказ Достоевского «Кроткая», опубликованный в «Дневнике писателя» за 1876 год.

В центре повести — знакомая фигура Подпольного человека, героя ранней послекаторжной новеллы Достоевского «Записки из подполья». Это бывший офицер, которого исключили из полка за то, что он отказался драться на дуэли. Он утверждает, что отказался сделать это потому, что не хотел подчиниться тирании офицерского собрания. Но похоже сам он не очень уверен в этом и подозревает, что отказался просто из трусости. Позднее он занялся ростовщичеством.

Однажды он повстречался с бедной девушкой, сиротой, живущей на попечении теток, — с Кроткой. Он делает ей предложение, и Кроткая соглашается, поскольку готова идти куда угодно лишь бы не слушать постоянные попреки своих теток. Герой рассказа любит ее, но для него любить, как и для многих героях Достоевского, означает тиранствовать. Его издевательства доводит Кроткую до того, что она однажды подставляет револьвер к его голове в момент, когда он якобы спит. Он выдерживает угрозу выстрела, доказывая тем самым себе, что он не трус. Кроткая не решается выстрелить и вскоре заболевает. Герой рассказа уже готов возродиться к любви. Приняв решение покаяться перед ней, он спешит домой, но опаздывает всего на пять минут — Кроткая, прижав к груди образ Богородицы, выбрасывается из окна. И только в этот момент герой рассказа понял, кого он потерял, и именно это стало причиной его полного отчуждения от мира людей и мира природы:

«Косность! О, природа! Люди на земле одни — вот беда! «Есть ли в поле жив человек?» — кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и — посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание — вот земля! (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1976, ноябрь, рассказ «Кроткая»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 24. Л., 1982, с. 35).

Природа в глазах некоторых героев Достоевского в обще принимает вид откровенно демонического существа. В этом смысле весьма симптоматичным является видение природы смертельно больным Ипполитом Терентьевым («Идиот»). В своей исповеди он передает свои впечатления о картине Ганса Гольбейна «Мертвый Христос», на которой предельно натуралистично изображен труп Спасителя, после снятия Его с креста:

«Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное Существо — такое Существо, Которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиною этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам невольно...

Мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это — то самое темное, глухое всесильное существо и смеялся над моим негодованием... Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это приведение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула».

Инфернальное видение природы, где возможны бессмысленная жизнь, бессмысленные страдания и бессмысленная смерть, присутствует также в мироощущении Алексея Кириллова («Бесы»). Его проект покончить жизнь самоубийством основан не только на мотиве преодоления страха смерти и желания стать Богом, но также на мучительном понимании того, что природа не пощадила Христа и умертвила даже Его. Непосредственно перед самоубийство он сообщает Петьке Верховенскому буквально следующее:

«Слушай, — остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. — Слушай большую идею: был на земле один день, и в середине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мной в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения, не оправдалось сказанное. Слушай: Этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. В если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?»

Вообще-то Христа распяли злые люди, а не природа, тем не менее, у Ипполита Терентьева и Алексея Кириллова обвинение бросается именно ей. И хотя в природе много зла, вполне оправдан также иной взгляд на нее, а именно усмотрение в природе гармонии и благости, отблеска божественности, сохранившейся в природе, несмотря на грехопадение Адама и ее пораженность грехом. Более того, мистик способен усмотреть в природе именно творение Божие, поющее согласный гимн Своему Творцу, отсвет того мира, который был до грехопадения человека. Способность усматривать в природе сакральное существо была свойственна многим христианским мистикам, и одним из таких мистиков был сам Достоевский.


Природа как гимн Богу

Праведники Достоевского переживают не только любовь к людям, но также любовь ко всем живым существам. Примером в этом смысле может служить мироощущение умирающего Маркела, брата старца Зосимы, который просил прощения даже у птиц:

«Птички Божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и перед вами я согрешил... Была такая Божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один все бесчестил, а красы и славы не приметил вовсе».

Близкое по сути ощущение переживает святой странник Макар Иванович («Подросток»). Очистивший свое сердце от греха он воспринимает природу как целостность полную добра и красоты. Однажды, ночуя в поле с другим странником, он увидел окружающий мир таким:

«Все есть тайна. Во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды все сонмом на небе блещут в ночи — все одна эта тайна, одинаковая. Восклонился я, милый, главой, обвел кругом взор и вздохнул. Красота везде неизреченная! Тихо все, воздух легкий; травка растет — расти травка Божия, птичка поет — пой, птичка Божия, ребеночек у женщины на руках пискнул — Господь с тобой, маленький человечек, расти на счастье, младенчик! И вот точно я в первый раз тогда в самой жизни моей все сие в себе заключил. Склонился я опять, заснул таково легко. Хорошо на свете, милый!.. А что тайна, то оно тем даже и лучше; страшно оно сердцу и дивно; и страх сей к веселию сердца: «Все к Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! Не ропщи, вьюнош: тем еще прекраснее оно, что тайна»».

И хотя вокруг в мире много зла, праведники Достоевского усматривают в природе именно добро и переживают благодатные эмоции, связанные с ней. В связи с этим я сошлюсь также на слова князя Льва Мышкин:

«Неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его? О, я только не могу высказать... А сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят».

Этот мотив благостного отношения к природе у Достоевского наиболее ясно присутствует в «Житии в Бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы», составленном Алешой Карамазовым. Я в данном случае имею в виду рассказ старца об его паломничестве и, в частности, о встрече с юношей-крестьянином, очарованным природой. Я приведу этот фрагмент почти полностью:

«В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится. И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира этого Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка-то, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце милого юноши. Поведал он мне, что лес любит, птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того как в лесу начего я, говорит, не знаю, да и все хорошо. «Истинно, — отвечаю ему, все хорошо и великолепно, потому что все истина. Посмотри, — говорю ему, — на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже и это знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все кроме человека безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего». — «Да неужто», — спрашивает юноша, — и у них Христос?» — «Как же может быть иначе, — говорю я ему, — ибо для всех слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие».

Далее отец Зосима, видимо, изложил юноше известный сюжет из «Жития преподобного Сергия Радонежского», к келье которого являлся медведь и которого святой кормил хлебом из рук.

«И умилился юноша на то, что отошел и вреда не сделал и что и с ним Христос. «Ах, как, говорит, это хорошо, как все Божие хорошо и чудесно!» Сидит, задумался, тихо и сладко. Вижу, что понял. И заснул он подле меня сном детским, безгрешным. Благослови Господь юность! И помолился я тут за него сам, отходя ко сну. Господи, пошли мир и свет своим людям».

Старец Зосима также учит:

«Любите все создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней».

В рукописных заметках к роману «Братья Карамазовы» присутствует также следующая заметка: «Люби животных, растения, будешь любить — и тайну Божию узришь в них» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 15. Л., 1976, с. 244).

В мире старца Зосимы, как можно было заметить выше, присутствует любовное и духовное отношение не только к людям, но также к животным, к земле и ко всей природе в целом. При этом старец Зосима проповедует не только любовь к природе, но также покаяние перед ее существами. Он подобно своему брату Маркелу готов просить прощения даже и птиц:

«Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом — конце мира отдается. Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Все как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецело любовью мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожит, как бы ни казался он людям бессмысленным».

Иван Карамазов вовсе не случайно называет старца Зосиму «Pater Seraphicus». Именно так в католической традиции называют Св.Франциска Ассизского. В связи с приведенным выше высказываниями старца Зосимы невольно вспоминается проповедь Св.Франциска, обращенная к птицам, а также его «Солнечный гимн», в котором святой возносит хвалу Богу за всю природу, в том числе за «мать-землю» (Ветловская В.Е. Pater Seraphicus//Достоевский: Материалы и исследования. № 5, Л., 1983, с.164).


Почитание Матери-Земли в творчестве Достоевского

Заветным мотивом творчества Достоевского является также видение писателем сакральности не только природы в целом, но также такой ее стихии как земля. Совершив зло, человек согласно Достоевскому становится преступником не только перед людьми, но также перед землей.

Эту истину Достоевский вкладывает, в частности, в уста Сони Мармеладовой («Преступление и наказание»). Узнав от Родиона Раскольникова о том, что он убил старуху-процентщицу и Лизавету, Соня умоляет его попросить прощения у людей, но прежде всего поцеловать землю, которую он осквернил своим преступлением. С таким же требованием обращается к Николаю Ставрогину Иван Шатов («Бесы»): «Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения!» Странно, однако, то, что ни Соня, ни Шатов не просят прежде совершить самое главное, а именно покаяться в грехе перед Богом.

В романе Достоевского «Подросток» святой странник Макар Иванович также воспевает единение человека с землей. По его утверждению тому, кто возвращается к ней, Бог отпускает грехи. Восстановив свои связи с землей, человек как бы обретает безгрешность и возвращается в потерянный рай.

Мотив поклонения Матери-Земле с особой силой присутствует также в последнем романе Достоевского «Братья Карамазовы»:

«...Пади на землю и целуй ее, омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и неслыхал тебя никто в уединении твоем... Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, все люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим достается, а избранным».

Умирая, старец сначала обращается с молитвой к Богу, а затем целует землю, этим самым как бы соединяя небесное и земное:

«Он вдруг почувствовал как бы почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел и крепко прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но все еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь, тихо и радостно отдал душу Богу».

Замечу также, что далее в главе «Кана Галилейская» Алеша Карамазов, переживая религиозное озарение, обращается не к Богу, а падает на землю, целует ее и клянется любить ее вечно:

«Он не остановился и на крылечке, но быстро сошел вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял смотрел и вдруг как покошенный повергся на землю.

Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить вовеки веков. «Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои...» — прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны. И «не стыдился исступления сего». Как будто нити ото всех этих миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, «соприкасаясь мирам иным» . Простить хотелось ему всех и за все и просить прощения, о! не себе, а за всех, за все и за вся, а «за меня и другие просят», — прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и осознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты».

Алеша, таким образом, обращается не к Небу, а исступленно целует землю. Позднее он в связи с этим сможет сказать: «Кто-то посетил мою душу в тот час». Но при этом, как это ни странно, он вообще не употребляет здесь слова «Бог».


Природа и Мать Сыра Земля в романе «Бесы»

Тема поклонения Матери-Земле отчетливо присутствует также в романе «Бесы». Почитание земли проповедует здесь юродивая Марья Тимофеевна Лебядкина — Хромоножка. В связи с этим особенно интересно то, что она рассказывает Шатову о своем пребывании в монастыре и встрече с монахиней, осужденной за ересь:

«А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» — «Великая мать, упование рода человеческого». — «Так, говорит, богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключена радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка: ничего-то нет в этих словах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, все равно слезы твои от одной от одной радости побегут. Сам слезы бегут, это верно. Уйду я, бывало, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой — наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего».

В данном отрывке новым, интересным и даже шокирующим является отождествление Богородицы с «матерью сырой землей». И вовсе не случайно то, что эта мысль высказывается «старицей», осужденной за ересь. Но даже эта мысль далеко не самая радикальная из тех, которые Достоевский вложил в уста Хромоножки. «Природа и Бог одно есть» — говорит она, высказывая тем самым чисто пантеистическое суждение.


Спекуляции вокруг образа Хромоножки

Образ Марьи Лебядкиной — Хромоножки — и содержание ее речей стало предметом многочисленных комментариев и спекуляции. Наиболее содержательный и обширный комментарий в этом смысле принадлежит, вероятно, отцу Сергию Булгакову. Подобно многим другим русским мыслителям он усмотрел в Хромоножке проявление Вечной Женственности, Души мира и Природы. Такая интерпретация непосредственно вытекала из популярного в России в конце XIX-начале XX веков религиозно-философского учения, именуемой «софиологией».

Основателем этого учения был философ Владимир Соловьев, который в «Чтениях о Богочеловечестве» (1878) сконструировал учение о Софии — Премудрости Божией — безличном, женственном начале, которое явилось посредником между Богом и сотворенным Им миром. Вечная Женственность — это незримая Душа мира, которая обнаруживает себя в Церкви — Невесте Христовой, а личностно — в Деве Марии. Женское, почти ипостасное начало русские софиологи отождествляли также с Природой и Матерью-Землей.

Отец Сергий Булгаков, комментируя образ Хромоножки, считает ее олицетворением Вечной Женственности — Софии, которая хотя и не знает Христа, но обладает природной духовностью и родственна Ему:

«Хромоножка — ясновидящая, она из рода сивилл, которые читают в книге судеб с закрытыми глазами, но и она не принадлежит к положительным героям Добра, носителям мужественного начала религии, и она тоже медиум, хотя по чистоте своего сердца и под щитом своей юродивости, уродства, слабоумия, она не доступна силе злобы и открыта добру. Ее охраняет от злых чар покров чистой женственности; это не дурная, бесплодная женственность колдуньи, но исполненная воли к материнству, и в действительности своей не хотящая бесплодия, — отблеск немеркнущего света «Девы и матери»…

Однако зрячесть Хромоножки сильно напоминает то, что на теософском языке зовется астральным ясновидением и существенно отличается от религиозного вдохновения. Она — сивилла, но не пророчица. Через сны находит она дорогу к действительности… Этому возлюбленному созданию своей музы, этой возлюбленной дочери Матери-Земли, Достоевский влагает в уста самые сокровенные, самые значительные, самые пророческие свои мысли…

Хромоножка пронизана нездешними лучами, ей слышны нездешние голоса, поэтому ее не обманет маска, она не примет личины за лицо и не поверит самозванцу. И тем не менее в сущности и ее нет, как лица, как индивидуальности, она вся как будто расщеплена своим слабоумием, юродивостью, даже своим Ясновидение… Она принадлежит дохристианской эпохе…

Ведь, может быть, она не знает Иисуса, не ведает лика Христова, а о Богородице говорит совсем в особом, космическом смысле. Она праведна и свята, но лишь естественной святостью Матери-Земли, природной мистики, живет от «слов, написанных в сердцах язычников» и еще не родилась к христианству. Конечно, Хромоножка, уже как носительница Вечной Женственности, всем существом своим врастает в Церковь, есть одна из ее ипостасей, но лишь в природном, близком Ей аспекте, как Душа Мира, Матери-Земли, «богоматерии», но еще не Богоматери. В образе Хромоножки таится величайшее прозрение Достоевского в Вечную Женственность, хотя и безликую.

Это дохристианская или внехристианская душа, которая разумеет шепот Додонского дуба, прислушивается к оргаистическому лепету пифийской жрицы на ее треножнике и пророчеству весталки. Она хорошо знает святость земли, для нее «Бог и природа одно», но она еще не знает того Бога, который преклонил небеса и воплотился в Совершенного Человека, чтоб соединить в себе божеское и человеческое, и Бога, и природу, и именно потому, что они — одно, а вместе с тем и не одно» (Булгаков С. Русская трагедия о «Бесах» Ф.М. Достоевского в связи с инсценировкой романа в Московском художественном театре//«Бесы»: Антология русской критики. М., 1996, с. 494-495).

Любопытно также то, что именно слова «старицы» в рассказе Хромоножки («Богородица — великая мать сыра земля есть») стали одним из эпиграфов к книге отца Сергия Булгакова «Философия хозяйства» (1912). В другой своей книге — «Свет невечерний» (1917) — Булгаков утверждает, что пророчество старицы следует понимать в том смысле, что в лице Марии природа, земля, оказалась достойной принять небо и соединиться с ним в Богочеловеке (Булгаков С.Н. Свет невечерний. М., 1994, с. 239).

С толкованием образа Хромоножки, предложенным отцом Сергием Булгаковым, были вполне согласны многие другие русские философы и литературные критики — Сергей Аскольдов («идея ипостасного женского начала»), Константин Мочульский («символ иной, сверхреальной действительности») (Сараскина Л.И.»Бесы»: роман-предупреждение. М., 1990, с. 132), Вячеслав Иванов («душа Земли», «Вечная Женственность», «Душа мира») (Иванов В. Экскурс. Основной миф в романе «Бесы»//Иванов В. Борозды и межи. Опыты эстетические и критические. М., 1916, с. 59, 66, 68), Александр Зандер («символ земли») (Зандер А. Тайна добра. Проблема добра в творчестве Достоевского. Франкфурт-на-Майне, 1960, с. 35). В связи с этим я приведу здесь высказывание Зандера:

«Стихия язычества и натурализма является соблазном и ложью только когда она противополагается христианству в качестве чего-то целостного, законченного и истинного. Но если понимать ее как выражение природного стремления, как естественную тоску и радость твари, то она входит в христианство в качестве его материи и живет в нем в качестве его природной основы» (Там же, с. 49).

Зандер пытается также обосновать то, что Земля во всех аспектах является наиболее обычным литургическим образом Богоматери. Он также утверждает, что в одном из песенных канонов присутствует такая фраза: «Земля благая, благословенная Богоневеста». В свою очередь Богородица согласно тому же Зандеру является «высшим и святейшим воплощением земли». Кроме того, Зандер утверждает, что земля может быть названа Матерью Бога, поскольку она порождает хлеб, который превращается в таинстве евхаристии в мистическое тело Иисуса Христа (Там же, с. 51).

В Хромоножке видели также олицетворение души русского народа. Такой точки зрения придерживался, например, Вячеслав Иванов, который заметил, что Хромоножка «не просто медиум Матери-Земли, но и символ ее — она представляет в мифе Душу Земли русской». Согласно Иванову народ как мистическое единство имеет душу и дух. Душа — женское начало вырастает из живой Земли, Мировой Души, корни же духа — в иерархиях сил небесных.

По мнению Иванова Достоевский хотел показать в «Бесах» то, как Вечная Женственность в аспекте русской Души страдает от засилья «бесов», борющихся со Христом за обладание народным сознанием (Иванов В. Экскурс. Основной миф в романе «Бесы»//Иванов В. Борозды и межи. Опыты эстетические и критические. М., 1916, с. 66, 68). Тогда анафема, которую пропела Хромоножка отцу всех бесов романа — Николаю Ставрогину, есть символ будущего выздоровления России, а то, что Хромоножка будучи женой Ставрогина остается девственной свидетельствует о том, «бесы» не в силах до конца господствовать над Россией.

Такое рода толкование образа Хромоножки требует, однако, дополнительного комментария. В самом деле, в конце романа она гибнет о руки Федьки Каторжного. Означает ли это то, что Достоевский невольно предсказывал гибель России? По-видимому, нет. Писатель, напротив, верил в ее выздоровление, и об этом свидетельствует сам эпиграф к роману, которым является место из Евангелия от Луки об исцелении бесноватого (Лук. 8: 32-36). Что же касается гибели Хромоножки, то она оказалась необходимой, по-видимому, потому, что Достоевский, как замечает Вячеслав Иванов, обработал в своем романе сюжет «Фауста».

К такой точке зрения склонялись также иные литературоведы и философы. Так, Альфред Бем замечает, что роль Гретхен в романе выполнила Хромоножка, Фауста — Николай Ставрогин, а Мефистофеля – Петр Верховеский (Бем А.А. «Фауст» в творчестве Достоевского. Прага, 1937, с. 122). В этом смысле становятся понятными жуткая фантазия Хромоножки о своем ребенке, которого она якобы родила, а затем утопила в пруду. Этот бред является прямой аллюзией на убийство Гретхен собственного ребенка. Гретхен погибает, и все же она духовно спасена. Гибель Хромоножки также не может быть оценена как окончательная победа «бесов».

Однако далеко не все русские философы склонялись к подобным отвлеченным спекуляциям. Так, Николай Бердяев по поводу места софиологии в романе Достоевского заметил:

«У Достоевского нельзя найти культа вечной женственности. И то особенное отношение, которое у него было к Матери сырой земле и к Богородице не связано у него никак с его женскими образами и с изображением любви. Лишь в образе Хромоножки как бы что-то приоткрылось. Но и это обычно сильно преувеличивают» (Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1924, с. 64).

Аналогичную мысль высказал также Николай Лосский, который заметил, что у Достоевского есть лишь слабые намеки о софийном, космическом лике Богоридицы (Лосский Н.О. Достоевский и его христианское миропонимание//Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994, с. 106).

Хромоножка почти помешана, тем не менее, ее обычно все же воспринимают, как несомненно положительный персонаж. В Хромоножке усматривают юродивую, устами которой писатель дает высшую оценку всему происходящему и высказывает свои заветные мысли. И хотя Хромоножка почти безумна, это не мешало подавляющему большинству комментаторов видеть в ней красоту и какую-то высшую духовную гармонию, которую вообще в православной традиции принято видеть в юродивых. Федор Евнин в связи с этим замечает:

«Именно ее, полубезумную, писатель возносит почти над всеми персонажами романа. Лебядкина — юродивая, но именно поэтому ей даровано высшее любовно радостное восприятие жизни. Она почти лишена рассудка, но зато наделена способностью сверхразумного прозрения в сущность людей и явлений» (Евнин Ф.И. Роман «Бесы»//Творчество Ф.М.Достоевского. М., 1959, с. 247).

Зинаида Миркина высказывает близкое по смыслу суждение:

«Эта полоумная (с обычной человеческой точки зрения) наделена высшим умом и даром различения духов. Она может спутать факты, даже подчас лица (обличья), но души она не смешает никогда» (Миркина З.А. Истина и ее двойники. М.,1993, с. 38).

Приведу здесь также мнение критика-эмигранта Константина Мочульского:

«Марья Тимофеевна самое непостижимое создание писателя. Изображена она вполне реально. Полоумная, забитая сестра капитана Лебядкина, девушка лет тридцати, с исхудалым лицом и тихими, ласковыми серыми глазами. Хромоножка юродивая; а между тем все эти определения: наружность, костюм, обстановка, социальное положение кажутся фантастическими. Под ним сквозит другая реальность, иной метафизический план бытия. Марья Тимофеевна — красная девица, невеста из народной сказки. На столе перед ней старая колода карт, деревенское зеркало и истрепанная книжка песенника. Говорит она тоже «по сказачному», живет в воспоминаниях о монастыре, о матери-игуменье, афонских монашках, о юродивой Лизавете Блаженной, о старцах и богомольцах. Ей дан дар предчувствия и прозрения. Автор вручает своей бедной дурочке величайшее духовное сокровище: тайну о Матери-Земле… Божественное начало мира — София — открывается в символах Матери Богородицы и Матери Земли. Достоевский имел подлинный софийный опыт: в экстазе открывался ему «огонь вещей». Радостный плач Марии Тимофеевны, слезы умиления Алеши Карамазова, учение о восторге старца Зосимы — разные формы одного поклонения. Мистический культ земли лежит в основе учения писателя о почвенности и народности: святая земля и народ-богоносец не идеи разума, а объект страстной веры» (Мочульский К. Достоевский. Жизнь и творчество. Париж, 1947, с. 380).

Действительно, в Хромоножке есть невыразимая прелесть. Нелепости ее поведения, безумию и безвкусному макияжу писатель противопоставляет красоту ее глаз:

«...Тихие, ласковые, серые глаза ее были и теперь замечательны, что-то мечтательное и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде».

Некоторые критики, тем не менее, усматривают в Хромоножке не только физические и душевные нарушения, но также некий духовный изъян. Более того, ее хромоту иногда рассматривают именно как символ этой ущербности. Так, Вячеслав Иванов, сказав много одухотворенных слов в адрес Хромоножки, тем не менее, замечает:

«Хромота знаменует ее тайную богоборческую вину — вину какой-то изначальной нецельности, какого-то исконного противления Жениху, ее покинувшему» (Иванов В. Экскурс. Основной миф в романе «Бесы»//Иванов В. Борозды и межи. Опыты эстетические и критические. М., 1916, с. 68).

Такое же замечание делает и Константин Мочульский:

«Вина по отношению к прекрасному жениху отмечена ее физическим недостатком» (Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж, 1980, с.380).

Существует также по меньшей мере одна попытка рассмотреть Хромоножку как чисто отрицательный персонаж. Такой нетрадиционный взгляд на этот образ развивает очень известный отечественный достоевсковед Людмила Сараскина. Оно обращает внимание прежде всего на то обстоятельство, что Хромоножка вышла замуж за отца всех «бесов» романа – Николая Ставрогина.

Женитьба на Хромоножке Ставрогина, который упражнялся в тот период в духовном и физическом разврате, носила характер отвратительного эксперимента:

«Мысль о браке Ставрогина с таким последним существом шевелила мои нервы. — признавался Николай Всевелодович, — Тут позор и бессмыслица доходили до гениальности».

В другом месте Ставрогин сообщает, что он женился на ней «после пьяного обеда, из-за пари на вино». Почему же провидица Хромоножка не разглядела отвратительных мотивов женитьбы на ней ее «ясного сокола»?

По мнению Людмилы Сараскиной тайная жена Ставрогина изначально была задумана писателем как существо убогое и несчастное. Вслед за Вячеславом Ивановым Сараскина полагает, что духовная поврежденность Лебядкиной обозначена ее хромотой. Эта интерпретация подкрепляется тем обстоятельством, что несколько хромых героев, появляющихся в романах Достоевского или набросках к ним, духовно ущербны. «Слабоумие» в художественном мире Достоевского не скомпроментировано. Самым ярким примером здесь служит князь Лев Мышкин («Идиот»). Однако по мнению Сараскиной создается впечатление, что хромоте героев Достоевского неизменно сопутствует порча.

Любовь Хромоножки к Николаю Ставрогину можно интерпретировать, как последнюю попытку Бога спасти Ставрогина. Однако возможна также иная интерпретация — ее любовь очень часто кажется проявлением всеобщей одержимости героев романа демонической личностью Ставрогина. И не случайно то, что любовь Хромоножки к нему приводит ее к окончательному помешательству – из «восторженной идиотки» она превращается в идиотку настоящую. Сараскина ссылается также на мнение Юрия Лотмана, который полагал, что Хромоножка представляет собой воплощение распространенного в литературной традиции образа «женщины, влюбленной в черта» (Лотман Ю.М. Романы Достоевского и русская легенда//Реализм русской литературы 60-х годов XIX века. Л., 1974, с. 309).

Анализируя черновики к роману, Сараскина противопоставляет Хромоножку Даше. Любовь Даши к Николаю Ставрогину обозначается ею как любовь христианская, жертвенно-милосердная («любит его тем более, чем он несчастен»), а любовь Лебядкиной – как болезненная и романтичная страсть («любит восторженно»). Хромоножка отвергает Ставрогина потому что он сносит пощечину от Шатова и тем самым роняет себя. Произнося свой приговор — «самозванец» — Хромоножка как бы отнимает у Старогина последний шанс на возрождение. По мнению Людмилы Сараскиной Хромоножка ждет вовсе не Христа, а... Люцифера и осуждает она Ставрогина не за измену Христу и России, а бесу (Сараскина Л.И. «Бесы»: Роман-предупреждение. М., 1990, с. 152). По ее мнению фраза из стихотворения Пушкина «Бесы», взятого в качестве эпиграфа — «ведьму ль замуж выдают» — относится именно к Хромоножке. «Наказанная Богом» — этими словами Хроникера из романа «Бесы» можно резюмировать взгляд Людмилы Сараскиной на этот образ.

Подобная интерпретация свидетельствует лишь об огромной многозначности образа Хромоножки. В ней при желании можно увидеть и «ведьму», и «ясновидящую», и «святую». Важнее, однако, понять, какой смысл вкладывал в этот образ сам Достоевский? И от этого зависит также то, сближать ли взгляды Достоевского с высказываниями Хромоножки относительно природы и матери сыры земли или нет. И кажется, Достоевский не задумывал ее как «ведьму». Вопреки Сараскиной она все же юродивая, а для Достоевского как для православного человека юродство — это особое состояние духа, при котором человек, несмотря на свою душевную болезнь, становится обладателем и транслятором глубоких духовных истин.

Оттенок юродства присутствует также в поведении Алеши Карамазова. Чертами юродивых обладает также Смешной человек («Сон Смешного человека») и особенно князь Лев Мышкин («Идиот»). Юродство этих героев осмыслено и духовно, оно не является болезнью.

У Достоевского, однако, есть и другие юродивые. Так, в романе «Братья Карамазовы» упоминается Лизавета Смердящая, не могущая произнести ни слова, и ставшая предметом сексуальных домогательств Федора Павловича Карамазова и родила лакея Смердякова. В романе «Бесы» присутствует также немая юродивая Лизавета, сидящая в монастыре в железной клетке. В этом же романе присутствует также псевдоюродивый Семен Яковлевич, живущий на покое у богатого купца, разъевшийся и бессвязно бормочущий какой-то бред, которому придает некий высокий смысл монах-толмач.

Однако этот образ дан, однако, в подчеркнуто ироничном контексте. Что же касается Хромоножки, то она, как кажется, окружена глубоким сочувствием автора. Она убога и душевно больна, но это не мешает ей быть красивой. Хромота Лебядкиной, может быть, и отражает дефект ее души, но этот дефект не является ее сущностью. И если Хромоножка всего лишь беснуется, то почему Достоевский вкладывает ей в уста пророчество о земле? Это пророчество воспринимаются отнюдь не как бред или беснование, но как некая заветная, эзотерическая истина, разделяемая самим Достоевским.

Из всех интерпретаций образа Хромоножки к авторскому замыслу, возможно, ближе всех комментарий, сделанный Вячеславом Ивановым, который отождествил юродивую Хромоножку с душой народа. Народная душа противоречива и амбивалентна, с одной стороны она наивна и предрасположена к добру, с другой стороны она доступна для искушений зла. Пророчества, вложенные в уста Хромоножки, становятся в связи с этим отражением полуязыческой души русского народа.


Что было источником поклонения Матери-Земле и природе в романах Достоевского?

Пророчества старицы, пересказанные Хромоножкой, мягко говоря, плохо соответствует ортодоксальному православию. В связи с этим Дмитрий Мережковский справедливо назвал пророчество старицы из «Бесов» антихристианской идеей (Мережковский Д.С. Лев Толстой и Достоевский//Мережковский Д.С. Полн. собр. соч. Т. 12, М., 1914, с. 18). Я напомню, что старица сообщила Хромоножке, что Богородица — есть Мать Сыра Земля. Но это по сути языческая, а не христианская мысль.

Был ли согласен сам Достоевский с пророчествами старицы из монастыря? По-видимому, отчасти да. Но где почерпнул писатель подобные идеи и как он совмещал их с христианством?

Источником поклонения природе и Матери-Земле в творчестве Достоевского могла быть в том числе утопия Жан-Жака Руссо, прославляющего «добродетельного дикаря», находящегося в гармонии с природой. Такого же рода мотив присутствовал и у немецких романтиков, в частности у Фридриха Шиллера, которого Достоевский очень любил. Неслучайно в связи с этим то, что Дмитрий Карамазов сочувственно цитирует балладу Фридриха Шиллера «Элевзинский праздник»:

«Чтоб из низости душою
Мог подняться человек
С древней матерью-землею
Он вступил в союз навек».

На эти источники почитания земли у Достоевского указывает, в частности, Вячеслав Иванов (Иванов В. По звездам. СПб., 1909, с. 80-82).

Следует, однако, иметь в виду, что представление о Матери-Земле является очень древней, дохристианской мифологемой. Несмотря на то, что прошло много веков, в XIX веке она еще сохранилась в народной поэзии. И в ней можно обнаружить не только мотив поклонения земле, но и покаяния перед ней («Ух как каялся молодец сырой земле...») (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с. 463).

Православие испытало сильное влияние язычества, особенно в крестьянской среде. Земля с древних времен у всех народов называлась матерью и наделялась божественными атрибутами. С тех пор от ее почитания осталось очень мало, почти ничего. Тем не менее, в XIX веке, когда еще существовало крестьянство, почитание земли проявлялось в разнообразных народных легендах и обрядах. Классик русской этнографии Сергей Максимов в книге «Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила» описывает целый набор поверий, связанных с почитанием земли. Примером может служить в том числе обычай, покидая надолго Родину, брать с собой горсть земли (Максимов С.В. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово, 1991, с. 326). Следует упомянуть также обычай целовать земле при переселении на новое место. Об этом обычае, кстати, писал сам Достоевский в своем журнале «Время» в статье, посвященной крестьянам-переселенцам.

Своеобразный пантеизм и мотив почитания земли можно обнаружить также в энциклопедии народной религиозной поэзии — в «Голубиной книге», с которой Достоевский, по-видимому, был знаком. В Голубиной книге Мать Сыра Земля жалуется Иисусу Христу на грехи, которыми ее оскверняют люди, и это перекликается со словами Сони Мармеладовой — она просит Раскольникова покаяться, поклониться земле и поцеловать ее. Добавлю также, что в Голубиной книге присутствует в том числе отождествление Богородицы с Матерью Сырой Землей. На параллели такого рода обращал внимание, в частности, Георгий Федотов (Федотов Г.П. Мать-Земля (к религиозной космологии русского народа)//Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. СПб., 1992, с. 67). На параллели между образами Богородицы и Матери Сырой Земли обращал в свое время внимание также православный теолог-неформал Феликс Карелин в работе «История первоначальных отношений человека и земли» (самиздат).

Стоит также отметить, что отождествление в среде крестьянства Богородицы и Матери-Земли характерно не только для православного Востока, но и для католического Запада. Во многих древних католических церквах стоят статуи Богородицы черного цвета — по цвету земли. На древнерусских иконах Богородица часто изображается покрытой темным (темно-красным, темно-коричневым, черным) платком, что при желании можно истолковать как пережиток культа матери-земли (Самосознание России//http://www.polnaja-jenciklopedija.ru/istoriya-otkrytiy/samosoznanie-rossii.html).

Любопытно, однако, то, что эти наивные народные полуязыческие верования в случае почитания Матери-Земли перекликаются также с построениями крупнейших представителей русского религиозного ренессанса — со взглядами отца Сергия Булгакова и Вячеслава Иванова. Александр Зандер в книге «Тайна добра. Проблема добра в творчестве Достоевского» (Фрвнкфурт-на-Майне, 1960, с. 42-44.) также проводит параллели между пророчествами Хромоножки и поэзией двух крупных русских поэтов и философов — Владимира Соловьева и Вячеслава Иванова, в творчестве которых также присутствует мотив поклонения земле.

Однако список русских поэтов, в творчестве которых можно обнаружить мотив почитания земли, значительно шире. Здесь можно упомянуть, в частности, «крестьянских поэтов» начала века и прежде всего Николая Клюева (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с. 468).

Согласно Достоевскому земля — это не только источник жизни, но и духовности. В этом смысле очень характерны два его высказывания, сделанные в «Дневнике писателя»:

«В земле, в почве есть нечто сакраментальное. если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею — и достигнете цели» (Достоевский Ф,М. Дневник писателя, 1876, июль и август, статья «Земля и дети»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 23. Л., 1981, с. 98).

А еще в «Дневнике писателя» Достоевский сообщает:

«Учитель мужика «в деле веры его» — это сама почва, это вся земля русская… верования эти как бы рождаются вместе с ним и укрепляются в сердце его вместе с жизнью» (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1877, май-июнь, статья «Любители турок»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 25, Л., 1983, с. 168).

Можно ли совместить «язычество» в романах Достоевского с христианством?

Как замечает Джованни Барсотти, в своем почитании земли Достоевский возвращается от христианства к мифу, от исторической религии — к язычеству (Барсотти Д. Достоевский. Христос — страсть жизни. М., 1999, с. 141). Но это справедливо, скорее, для романа «Бесы». Что же касается последнего романа писателя — «Братьев Карамазовых», то здесь поклонение природе и Богу является более сбалансированным — падению на землю, целованию ее Алешей и в его клятве любить землю все же предшествует сон-явь, где он оказался на свадьбе в Кане Галилейской у Христа.

Некоторые авторы утверждают, что Церковь считала грехом бросаться на землю ничком и «лежать на чреве» (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с. 468). Однако здесь с обвинением в адрес героев Достоевского, по-видимому, не стоит спешить. В связи с этим замечу, что в «Историческом описании Козельской Оптиной пустыни» присутствует рассказ о блаженной Дарьюшке, которая во время странствования целовала землю и благодарила Бога, создавшего эту землю (Фудель С.И. Наследство Достоевского. М., 1998, с. 171).

Симптоматично и то, что патриарх русской этнографии Сергей Максимов в книге «Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила» причисляет Мать Землю Сыру вместе с такими стихиями как Царь-Огонь и Вода-Царица — не к «нечистой силе», а к «силе неведомой» (Максимов С.В. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово, 1991, с. 325).

Обвинение в адрес Достоевского было бы вполне состоятельным, если бы он учил любить землю как единственный объект почитания. Однако в религиозном мире писателя земля и природа рассматриваются все же скорее как творения Божии. Более того в природе писатель обнаруживает невидимое обычному взгляду поклонение своему Творцу. В связи с этим особо любопытно одно место из рассказа Зосимы о своих странствованиях:

«Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится. И не с пимы только оба, я да юноша тот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчела золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божью свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами… Все совершенно, все кроме человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего… Все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу славу поет, Христу плачет».

Подобный визионерский взгляд на природу можно обнаружить также у некоторых других русских православных мистиков. Так, у анонимного автора «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу» присутствует следующее наблюдение:

«Когда я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу» (Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Париж, 1989, с. 43).

Земля — это в определенной мере вообще загадка для богословия, и многие русские философы были очень неравнодушны к этой теме. Это относится прежде всего отцу Сергию Булгакову, который в книге «Свет Невечерний» (1917) поместил следующий гимн Земле:

«Великая матерь, земля сырая! В тебе мы родились, тобою кормимся, тебя осязаем ногами своими, в тебя возвращаемся. Дети земли, любите матерь свою, целуйте ее исступленно, обливайте ее слезами своими, орошайте потом, напояйте кровью, насыщается костями своими! Ибо ничто не погибнет в ней, все хранит она в себе, немая и память мира, всему дает жизнь и плод. Кто не любит землю, не чувствует ее материнства, тот — раб и изгой, жалкий бунтовщик против матери, исчадие небытия. Мать земля! Из тебя родилась та плоть, которая соделалась ложеснами для воплотивщегося Бога, из тебя взял Он пречистое Тело Свое! в тебе почил Он трихдневен во гробе! Мать земля! Из тебя произрастают хлебный злак и виноградная лоза, коих плод в святейшем таинстве становится Телом и Кровью Христовыми, ик тебе возвращается эта святая плоть! Ты молчаливо хранишь в себе всю полноту и всю лепоту твари» (Булгаков С. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994, с. 166).

Но можно ли будучи христианским писателем почитать природу? Гилберт Честертон в биографии Св.Франциска Ассизского в связи с этим замечает, что с приходом христианства природе больше не поклоняются, но зато ее теперь в полной мере можно любить. Добавлю к этому лишь то, что некоторые христианские писатели, например, Джон Толкин, изображали природу как «одушевленное средоточие чар» и в связи с этим также не вполне справедливо получили обвинения в язычестве (Колдекот С. Тайное пламя. Духовные взгляды Толкина. М., 2008, c. 100-102).

Действие романов Достоевского обычно происходит в городе. Тем не менее, единение с Богом согласно Достоевскому не отрывает человека от других людей и от земли, напротив, укрепляет эти связи. В связи с этим есть смысл напомнить о утопии Сада, крестьянской общины, объединенной верой в Христа, которую писатель конструирует на страницах «Дневника писателя»:

«Человечество обновится в Саду и Садом выправится – вот формула», — пишет он (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1876, июль и август, статья «Земля и дети»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 23. 1981, с. 98).

Разделение людей и земли есть по мнению Достоевского несомненный признак отъединения человека от Бога. И этот тезис звучит сегодня особенно актуально в связи с угрозой экологического кризиса, глубинный источник которого состоит в размывании христианских основ европейской культуры и нравственного отношения к природе. В этом смысле от романов Достоевского можно протянуть ниточку к построением современных христианских богословов, разрабатывающих тему экотеологии.

У Вас недостаточно прав для комментирования