Культ природы и Матери-Земли в творчестве Достоевского

Содержание материала

Можно ли совместить «язычество» в романах Достоевского с христианством?

Как замечает Джованни Барсотти, в своем почитании земли Достоевский возвращается от христианства к мифу, от исторической религии — к язычеству (Барсотти Д. Достоевский. Христос — страсть жизни. М., 1999, с. 141). Но это справедливо, скорее, для романа «Бесы». Что же касается последнего романа писателя — «Братьев Карамазовых», то здесь поклонение природе и Богу является более сбалансированным — падению на землю, целованию ее Алешей и в его клятве любить землю все же предшествует сон-явь, где он оказался на свадьбе в Кане Галилейской у Христа.

Некоторые авторы утверждают, что Церковь считала грехом бросаться на землю ничком и «лежать на чреве» (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с. 468). Однако здесь с обвинением в адрес героев Достоевского, по-видимому, не стоит спешить. В связи с этим замечу, что в «Историческом описании Козельской Оптиной пустыни» присутствует рассказ о блаженной Дарьюшке, которая во время странствования целовала землю и благодарила Бога, создавшего эту землю (Фудель С.И. Наследство Достоевского. М., 1998, с. 171).

Симптоматично и то, что патриарх русской этнографии Сергей Максимов в книге «Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила» причисляет Мать Землю Сыру вместе с такими стихиями как Царь-Огонь и Вода-Царица — не к «нечистой силе», а к «силе неведомой» (Максимов С.В. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово, 1991, с. 325).

Обвинение в адрес Достоевского было бы вполне состоятельным, если бы он учил любить землю как единственный объект почитания. Однако в религиозном мире писателя земля и природа рассматриваются все же скорее как творения Божии. Более того в природе писатель обнаруживает невидимое обычному взгляду поклонение своему Творцу. В связи с этим особо любопытно одно место из рассказа Зосимы о своих странствованиях:

«Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится. И не с пимы только оба, я да юноша тот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчела золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божью свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами… Все совершенно, все кроме человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего… Все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу славу поет, Христу плачет».

Подобный визионерский взгляд на природу можно обнаружить также у некоторых других русских православных мистиков. Так, у анонимного автора «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу» присутствует следующее наблюдение:

«Когда я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу» (Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Париж, 1989, с. 43).

Земля — это в определенной мере вообще загадка для богословия, и многие русские философы были очень неравнодушны к этой теме. Это относится прежде всего отцу Сергию Булгакову, который в книге «Свет Невечерний» (1917) поместил следующий гимн Земле:

«Великая матерь, земля сырая! В тебе мы родились, тобою кормимся, тебя осязаем ногами своими, в тебя возвращаемся. Дети земли, любите матерь свою, целуйте ее исступленно, обливайте ее слезами своими, орошайте потом, напояйте кровью, насыщается костями своими! Ибо ничто не погибнет в ней, все хранит она в себе, немая и память мира, всему дает жизнь и плод. Кто не любит землю, не чувствует ее материнства, тот — раб и изгой, жалкий бунтовщик против матери, исчадие небытия. Мать земля! Из тебя родилась та плоть, которая соделалась ложеснами для воплотивщегося Бога, из тебя взял Он пречистое Тело Свое! в тебе почил Он трихдневен во гробе! Мать земля! Из тебя произрастают хлебный злак и виноградная лоза, коих плод в святейшем таинстве становится Телом и Кровью Христовыми, ик тебе возвращается эта святая плоть! Ты молчаливо хранишь в себе всю полноту и всю лепоту твари» (Булгаков С. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994, с. 166).

Но можно ли будучи христианским писателем почитать природу? Гилберт Честертон в биографии Св.Франциска Ассизского в связи с этим замечает, что с приходом христианства природе больше не поклоняются, но зато ее теперь в полной мере можно любить. Добавлю к этому лишь то, что некоторые христианские писатели, например, Джон Толкин, изображали природу как «одушевленное средоточие чар» и в связи с этим также не вполне справедливо получили обвинения в язычестве (Колдекот С. Тайное пламя. Духовные взгляды Толкина. М., 2008, c. 100-102).

Действие романов Достоевского обычно происходит в городе. Тем не менее, единение с Богом согласно Достоевскому не отрывает человека от других людей и от земли, напротив, укрепляет эти связи. В связи с этим есть смысл напомнить о утопии Сада, крестьянской общины, объединенной верой в Христа, которую писатель конструирует на страницах «Дневника писателя»:

«Человечество обновится в Саду и Садом выправится – вот формула», — пишет он (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1876, июль и август, статья «Земля и дети»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 23. 1981, с. 98).

Разделение людей и земли есть по мнению Достоевского несомненный признак отъединения человека от Бога. И этот тезис звучит сегодня особенно актуально в связи с угрозой экологического кризиса, глубинный источник которого состоит в размывании христианских основ европейской культуры и нравственного отношения к природе. В этом смысле от романов Достоевского можно протянуть ниточку к построением современных христианских богословов, разрабатывающих тему экотеологии.

У Вас недостаточно прав для комментирования