Культ природы и Матери-Земли в творчестве Достоевского

Содержание материала

Вселенная, в которой живет человек, была создана Богом, а поэтому наш мир незримо несет в себе отблеск Божьей славы. В Средние века и в Новое время многие теологи и ученые в связи с этим пользовались метафорой двух Книг — утверждалось, что о Боге нам свидетельствуют Библия и Книга Природы — структура Вселенной и существ ее населяющих. В природе усматривали некий особый сакральный шифр, который человек, будучи богоподобным существом, способен разгадать.

Попытки в фактах природы увидеть бытие Бога обычно обозначают термином «естественная, или натуральная теология». Основанием для нее является в том числе известное место из Послания апостола Павла к Римлянам:

«Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы» (Рим. 1: 20).

В этом смысле классическим является аргумент Часовщика, лав сформулированный английским теологом Уильямом Пейли. В своей книге «Естественная теология» (1802) он сравнил живые организмы с часами и отсюда вывел неизбежность существования создавшего их Творца.

Однако вывод о бытии Бога можно сформулировать не только отталкиваясь от факта целесообразности организмов, населяющих нашу планету, но также исходя из красоты природы, которая является таинственным и плохо объяснимым в пределах материалистической парадигмы феноменом. В художественном мире Достоевского тема благости и красоты природы занимает совершенно особое место, а сама природа наделяется статусом сакрального существа, свидетельствующего человеку о бытии Бога. И это был один из аргументов, на который Достоевский опирался в своей борьбе с религиозными сомнениями.

Но прежде чем рассмотреть этот аргумент на примере творчества Достоевского я хотел бы оговориться — далеко не все в природе безгрешно и прекрасно. Жесток и аморален не один только человек, грехопадение Адама поразило не только человека, но также всю природу. Об этом, в частности, прямо говорит библейский сюжет о проклятии земли за грех Адама: «проклята земля за тебя» (Быт. 3: 17).

В связи с этим усматривать сегодня в природе одну благость можно лишь при очень поверхностном, пейзажном отношении к ней. Не нужно даже особо напрягаться, чтобы обнаружить за фасадом красоты природы весьма неприглядные вещи — жесткую конкуренцию, поедание хищниками своих жертв, паразитизм, смерть, болезни и стихийные бедствия, Именно поэтому отчасти оправдано восприятие природы, свойственное немецкому философу-пессимисту Артуру Шопенгауэру, который ужасался жестокости и равнодушию природы. Он усматривал в ней лишь одну бессмысленно-вечную волю к жизни.

Природа сегодня способна вызывать самые разнообразные эмоции, начиная от ужаса и кончая восхищением. И прежде чем обсудить на примере творчества Достоевского аргумент, свидетельствующий о бытии Бога, отталкивающийся от красоты созданной Им природы, я хотел бы в порядке объективности остановиться прежде на темных, инфернальных, то есть демонических сторонах природы, описание которых также можно найти у Достоевского.

Прежде всего, обращу внимание на ауру депрессии и уныния, которая нередко сопровождает описания природы у Достоевского. Викентий Вересаев в книге «Живая жизни» (1910) по этому поводу сообщил следующее:

«Живою тяжестью давят читателя его туманы, сумраки и моросящие дожди. Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И вместе с Достоевским начинаешь любить эту тоску какою-то особенною, болезненною любовью. В душе художника вечная, беспросветная осень... Высших животных почти нет вокруг героев Достоевского. Зато в невероятном количестве встают перед нами всякого рода низшие животные, гады и пресмыкающиеся, наиболее дисгармоничные, наибольший ужас и отвращение вселяющие человеку тарантулы, скорпионы, фаланги и пауки, пауки без числа. Они непрерывно снятся и представляются чуть ли не всем героям Достоевского» (Вересаев В. Живая жизнь. М., 1991, с. 3, 6).

Вересаев также замечает, что при описании грустных, болезненных сторон природы Достоевский обычно обнаруживает точность и разнообразие слов. Что же касается красот природы, то здесь писатель как бы теряет свою силу. Добавлю к этому еще и то, что некоторых героев Достоевского посещает острое ощущение отчужденности от мира природы. В этом смысле характерным примером может служить переживание Раскольникова, созерцающего пейзаж с Николаевского моста: «неизъяснимым холодом веяло на него от этой великолепной панорамы».

Ипполит, юноша умирающий от чахотки («Идиот»), вообще чувствует себя выкидышем в мире природы, где даже крошечная мушка знает свое место в этом «пире и хоре»:

«Что же это за мир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца, и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать? Каждое утро всходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая самая высокая гора, там, вдали, на краю неба, горит пурпурным пламенем; каждая маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, — во всем этом хоре участница; каждая травка растет и счастлива! У всего свой путь, и все знает свой путь, с песней приходит и с песнью отходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, всему чужой и выкидыш».

Близкое по смыслу ощущение переживает также князь Лев Мышкин («Идиот»). Это случилось с ним в первый год его пребывания в Швейцарии:

«Перед ним было блистающее небо, внизу — озеро, кругом — горизонт, светлый и бесконечный. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он свои руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это всегдашный великий праздник, такое же светлое солнце, каждое утро на водопаде радуга; которому нет конца и к которому тянет его давно. Всегда. С самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце, каждое утро на водопаде радуга; каждая «маленькая мушка во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, с песнью отходит и с песней приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш».

Такое невеселое чувство отчуждения от природы у некоторых героев Достоевского в иные минуты доходит до отчаяния, до ощущения того, что природа вообще мертва, безразлична к человеку и глубоко враждебная ему. В этом смысле характерен рассказ Достоевского «Кроткая», опубликованный в «Дневнике писателя» за 1876 год.

В центре повести — знакомая фигура Подпольного человека, героя ранней послекаторжной новеллы Достоевского «Записки из подполья». Это бывший офицер, которого исключили из полка за то, что он отказался драться на дуэли. Он утверждает, что отказался сделать это потому, что не хотел подчиниться тирании офицерского собрания. Но похоже сам он не очень уверен в этом и подозревает, что отказался просто из трусости. Позднее он занялся ростовщичеством.

Однажды он повстречался с бедной девушкой, сиротой, живущей на попечении теток, — с Кроткой. Он делает ей предложение, и Кроткая соглашается, поскольку готова идти куда угодно лишь бы не слушать постоянные попреки своих теток. Герой рассказа любит ее, но для него любить, как и для многих героях Достоевского, означает тиранствовать. Его издевательства доводит Кроткую до того, что она однажды подставляет револьвер к его голове в момент, когда он якобы спит. Он выдерживает угрозу выстрела, доказывая тем самым себе, что он не трус. Кроткая не решается выстрелить и вскоре заболевает. Герой рассказа уже готов возродиться к любви. Приняв решение покаяться перед ней, он спешит домой, но опаздывает всего на пять минут — Кроткая, прижав к груди образ Богородицы, выбрасывается из окна. И только в этот момент герой рассказа понял, кого он потерял, и именно это стало причиной его полного отчуждения от мира людей и мира природы:

«Косность! О, природа! Люди на земле одни — вот беда! «Есть ли в поле жив человек?» — кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и — посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание — вот земля! (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1976, ноябрь, рассказ «Кроткая»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 24. Л., 1982, с. 35).

Природа в глазах некоторых героев Достоевского в обще принимает вид откровенно демонического существа. В этом смысле весьма симптоматичным является видение природы смертельно больным Ипполитом Терентьевым («Идиот»). В своей исповеди он передает свои впечатления о картине Ганса Гольбейна «Мертвый Христос», на которой предельно натуралистично изображен труп Спасителя, после снятия Его с креста:

«Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное Существо — такое Существо, Которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиною этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам невольно...

Мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это — то самое темное, глухое всесильное существо и смеялся над моим негодованием... Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это приведение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула».

Инфернальное видение природы, где возможны бессмысленная жизнь, бессмысленные страдания и бессмысленная смерть, присутствует также в мироощущении Алексея Кириллова («Бесы»). Его проект покончить жизнь самоубийством основан не только на мотиве преодоления страха смерти и желания стать Богом, но также на мучительном понимании того, что природа не пощадила Христа и умертвила даже Его. Непосредственно перед самоубийство он сообщает Петьке Верховенскому буквально следующее:

«Слушай, — остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. — Слушай большую идею: был на земле один день, и в середине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мной в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения, не оправдалось сказанное. Слушай: Этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. В если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?»

Вообще-то Христа распяли злые люди, а не природа, тем не менее, у Ипполита Терентьева и Алексея Кириллова обвинение бросается именно ей. И хотя в природе много зла, вполне оправдан также иной взгляд на нее, а именно усмотрение в природе гармонии и благости, отблеска божественности, сохранившейся в природе, несмотря на грехопадение Адама и ее пораженность грехом. Более того, мистик способен усмотреть в природе именно творение Божие, поющее согласный гимн Своему Творцу, отсвет того мира, который был до грехопадения человека. Способность усматривать в природе сакральное существо была свойственна многим христианским мистикам, и одним из таких мистиков был сам Достоевский.

У Вас недостаточно прав для комментирования