Новости

РЕАЛИС

Христианский центр Реалис- это исследовательский и образовательный центр, предназначенный для обучения христианских лидеров и специалистов христианского служения, а также для осуществления проектов по обеспечению эффективной коммуникации христианских идей в современном обществе.

Конечная цель или миссия центра Реалис состоит в том, чтобы помочь людям увидеть реальность присутствия Христа в повседневной жизни. Для решения этой задачи мы сосредотачиваем свои усилия на двух направлениях:

Подробнее: РЕАЛИС

  • Богословие и межкультурные исследования

  • Социально-политическая этика и теология

  • Христианское консультирование и капелланское служение

  • Эта программа магистерского уровня посвящена изучению аспектов культуры общества через призму богословия. Она даёт понимание того, как знание культурных особенностей каждой социальной группы людей помогает эффективному возвещению Евангелия этим людям. Программа предназначена, прежде всего, для пасторов, миссионеров и руководителей церковных молодёжных служений.

    подробнее...
  • Эта программа является совместной программой ХЦ “Реалис” и Национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова. После успешного выполнения всех требований программы и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускнику будет присвоена степень магистра и выдан диплом государственного образца, а также сертификат ХЦ “Реалис”: “Социально-политическая этика и теология”.

    подробнее...
  • Эта программа является совместной программой ХЦ “Реалис” и Национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова. После успешного выполнения всех требований программы и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускнику будет присвоена степень магистра и выдан диплом государственного образца, а также сертификат ХЦ “Реалис”: “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях”

    подробнее...

Проблема теодицеи в творчестве Достоевского - «Поэма о Великом инквизиторе»

Содержание материала

«Поэма о Великом инквизиторе»

Действие «Поэмы» происходит в Испании в самый разгар преступлений инквизиции, в те времена, когда «в великолепных аутодафе сжигали злых еретиков». Уже пятнадцать веков прошло с тех пор, как Господь дал обетование прийти на землю, и народ терпеливо ждал Его возвращения. И вот... Он появляется.

«Он появился тихо, незаметно, и вот все - странно это - узнают его... Народ непобедимою силой стремится к нему, следует за ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания. Солнце любви горит в его сердце, лучи света, просвещения и силы текут из очей Его и,ь изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответной любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила».

Он исцеляет слепого и воскрешает девочку. Народ восторженно и покорно следует за Ним. Но в эту минуту мимо собора проходит Великий Инквизитор - девяностолетний старик с иссохшим, впалым лицом и горящими каким-то отрешенным огнем глазами. Он делает знак, и его помощники уводят Христа. Толпа мгновенно склоняется перед стариком. Стража приводит Пленника в камеру. Через некоторое время туда спускается и сам Великий Инквизитор. Он обращается ко Христу с длинной речью, и Христос не перебивает его. На протяжении всей речи Великого Инквизитора Он не произносит ни единого слова. Речь Великого Инквизитора, собственно говоря, и составляет содержание «Поэмы».

Сам по себе сюжет, использованный Достоевским, нельзя считать новым. Ко времени написания «Поэмы» уже существовала целая традиция такого рода рассказов. В них возвратившийся на землю Христос отвергался церковной иерархией. Служители Церкви изгоняли или даже вновь распинали Того, Кто основал на земле саму Церковь. Авторами подобных «поэм» иногда были протестанты, иногда сами католики. Подобный сюжет присутствует также в произведениях некоторых утопистов 40-х годов XIX века, в частности у Этьенна Кабэ, с книгами которого Достоевский, возможно, был знаком. Аналогичный сюжет запечатлен также на некоторых гравюрах Ганса Гольбейна. На одной из них изображен папа, отворачивающийся от Христа, а на другой - кардинал, присутствующий при Его бичевании и распятии (Вагно В.Е. К источникам поэмы о Великом Инквизиторе //Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1985. № 6, с. 108).

Однако «Поэма» Достоевского не сводится к такого рода сатире. Тема обличения иерархии Римско-Католической Церкви вообще занимает в ней второстепенное место. Что же касается самой «Поэмы», то она целиком посвящена чисто философскому вопросу, а именно цене человеческой свободы. Основная идея Великого Инквизитора состоит в том, что свобода - это двусмысленный и непосильный для человека дар. Между тем, духовная свобода лежит в самой основе религии, принесенной на землю Христом. Об этом, в частности, ясно свидетельствует известный сюжет Евангелия от Матфея о трех искушениях Христа в пустыне.

Впервые сюжет об искушении Христа в пустыне упоминается Достоевским еще в рукописных заметках к его второму крупному роману - «Идиот» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 9. Л., 1974, с. 167, 184). Там речь идет об искушению светской властью. Сюжет об искушении Христа присутствует также в третьем крупном романе писателя «Бесы» в одном высказывании Ивана Шатова, который утверждает, что Римско-Католическая Церковь опять же поддалась на третье дьявольской искушение, а именно соблазнилась светской властью:

«Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение… Возвестив всему свету, что Христос без царства земного на Земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и погубило весь западный мир».

Тема трех искушений присутствует также в рукописных заметках к четвертому крупному роману писателя - «Подросток» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 16. Л., 1976, с. 350). Добавлю к этому также следующее - в романе «Братья Карамазовы» мысль о том, что Римско-Католическая Церковь поддалась на третье искушение дьявола, высказывает также отец Паисий. Однако детально этот сюжет был разработан Достоевским лишь в «Поэме о Великом инквизиторе». Именно соображениями Великого Инквизитора на эту тему мы займемся ниже.

Свою речь ко Христу Великий Инквизитор начинает с тезиса о том, что мудрость трех искушений настолько глубока, что совершенно нелепо приписывать их ограниченному, тварному человеческому разуму:

«Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, великий дух говорил с Тобою в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы «искушал» Тебя. Так ли это? И можно ли было сказать хоть что-то истиннее того, что он возвестил Тебе в трех вопросах? Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо... Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести обратно в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных - правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, то думаешь ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены Тебе тогда могучим и умным духом в пустыне?

Уже по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человечества и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле».

Первое искушение

Напомним в связи с этим, в чем состояли три искушения Христа и рассмотрим то, как комментирует их смысл Великий Инквизитор.

Чудо (хлеб)

«И подошел к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих»» (Мф. 4: 3-4).

Комментарий Великого Инквизитора:

«Видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отымешь руку Свою и прекратятся им хлебы твои. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, но какая же свобода, рассудил ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою, и победит тебя... Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагодарного людского племени с земным?».

Второе искушение

Тайна (чудо)

«Потом берет Его диавол в святый город и поставляет Его на крыле храма, и говорит: если Ты Сын Божий, бросься вниз; ибо написано: «Ангелам своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Иисус сказал ему: написано также: «не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4: 5-7).

Комментарий Великого Инквизитора:

«О, конечно, Ты поступил тут гордо и великолепно как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это - они-то боги-ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, ты тотчас бы искусил Господа, и веру в Него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший Тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет по силам подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтобы отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца?... Но ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то насоздает себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником. ты не сошел со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня тебя: «Сойди со креста и уверуем, что это ты». Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной веры, а не рабских восторгов невольника перед могуществом».

Третье искушение

Авторитет

«Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»» (Мф. 4: 8-10).

Комментарий Великого Инквизитора:

«Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал тебе, показав тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем ты отверг этот последний дар?

Приняв этот третий совет могучего духа, ты выполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно…

Нет заботы беспрерывное и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков».

И поскольку Христос отверг все три искушения дьявола, Великий Инквизитор счел возможным заявить Ему: «Ибо если был, кто всех более заслужил наш костер, то это Ты. Завтра сожгу Тебя. Dixi».

Но прежде чем продолжить обсуждение содержания «Поэмы», следует все же остановиться на одной несообразности. Великий Инквизитор, говоря от трех искушениях, использует три термина - чудо, тайна и авторитет. Однако по смыслу «Поэмы» следует говорить, скорее о хлебе, чуде и авторитете, и именно такое перечисление в скобках было приведено мной выше.

Третий подход к решению проблемы теодицеи. Свобода воли человека как дар Божий и источник морального зла

Итак, в тексте «Поэмы о Великом инквизиторе» утверждается следующее - сутью религии Христа является свобода - Он желает, чтобы люди пришли к Нему не ведомые хлебами, чудесами или авторитетом власти, а лишь по своей свободной воле, вдохновленные нравственной и духовной красотой Иисуса Христа. Иисус на протяжении всего монолога Инквизитора молчит, и согласно самой логике Великого Инквизитора Он, чтобы не умалить свободу человека, вообще больше не имеет права ничего сказать в дополнение к тому, что уже сказано ранее:

«- Это Ты? Ты?... Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Я слишком знаю, что Ты скажешь. Да Ты и права не имеешь ничего прибавить к тому, что уже сказано Тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать? Ибо Ты пришел нам мешать и Сам это знаешь... Имеешь ли Ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого Ты пришел? - спрашивает старик и сам отвечает. - Нет не имеешь, чтобы не прибавить к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую Ты так стоял, когда был на земле. Все, что Ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры Тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад».

Побочным результатом духовной свободы, принесенной на землю Христом, является неизбежность присутствия в мире зла. Человек свободен в отношениях с Богом и с ближними. Он может свободно самоопределяться не только в добре, но и во зле. И именно этим обстоятельством можно объяснить обилие зла в мире. Любая попытка Бога воспрепятствовать злым поступкам людей будет посягательством на сам священный дар свободы.

Сегодня ссылки на духовную свободу как на причину существования морального зла в мире, в том числе страданий детей в самом деле стали дежурным аргументом христианских апологетов, размышляющих над проблемой теодицеи. Они полагают, что спрашивать: «Где был Бог?» - значит освобождать людей от моральной ответственности за собственные проступки. И это вполне состоятельный аргумент.

В принципе его можно извлечь из «Поэмы о Великом инквизиторе». Именно это сделал, в частности, Николай Бердяев в книге «Миросозерцание Достоевского» (1923), где он сообщил буквально следующее: «Избежать зла и страдания можно лишь ценой отрицания свободы» (Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. М., 2006, с. 69). Однако, строго говоря, Достоевский в тексте романа такого рода аргумент не выдвигает, тем не менее, повторюсь, на взгляд многих философов и теологов он прямо вытекает из содержания «Поэмы о Великом инквизиторе».

Человек в самом деле есть свободное существо, и это делает возможным совершение им не только добра, но и зла. Некоторые философы-атеисты, размышляющие о проблеме теодицеи, однако, полагали, что Бог в принципе мог создать мир, в котором свободные существа всегда выбирали бы добро. Такой точки зрения придерживался, в частности, философ-атеист Дж.Мэки, один из участников дискуссии по проблеме теодицеи, имевшей место в философском и теологическом сообществе, во второй половине ХХ века.

В самом деле, замечу уже от себя лично, - мир, который установится после Страшного Суда, будет таким, что все спасенные лица в нем по определению не будут более совершать злых поступков, хотя и будут свободными в выборе между добром и злом. В связи с этим возникает законный вопрос, почему надо было истязать людей в течение тысячелетий, чтобы они достигли такого состояния? Одним из ответов состоит в том, что свободная воля людей должна была закалиться во время течения жизни земной.

По силам ли духовная свобода для человека?

Интуитивно мы понимаем, что свобода - это бесценный дар, и не случайно то, что Алеша говорит Ивану, что его «Поэма» есть не хула, а гимн Христу. И все же Алеша не прав. Иван вовсе не прославляет Христа и свободу, которую Он принес на землю людям. Напротив, вся «Поэма о Великом инквизиторе» целиком посвящена уязвимости представления об абсолютной ценности человеческой свободы. Основная идея Великого Инквизитора состоит в том, что свобода - это дар для человека страшный и непосильный, который не стоит приносимых ради него жертв. Но прежде всего замечу, что вопрос о цене человеческой свободы поднимался уже в предыдущей главе романа «Братья Карамазовы», а именно в главе «Бунт», в которой Иван сообщает следующее:

«...Для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к Боженьке».

В приведенном выше высказывании Ивана речь идет именно о цене свободы. При этом Иван готов отказаться даже от этого фундаментального для человека права, если свобода воли становится причиной нестерпимого страдания детей. Что же касается «Поэмы о Великом инквизиторе», придуманной Иваном, то весь ее пафос состоит в том, что свобода - это дар непосильный даже для вполне взрослых людей. Перед болью они сами становятся детьми.

Среди достоевсковедов существует давняя дискуссия относительно того, согласен ли Иван с Великим Инквизитором или нет? Николай Бердяев, в частности, полагал, что Иван стоит все же на стороне Христа (Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. М., 2006, с. 109). Однако, если это так, то почему тезис Великого Инквизитора о непосильности свободы по сути предвосхищается в приведенном выше высказывании Ивана из главы «Бунт»?

На самом деле из логики разговора с Алешей следует то, что Иван вполне согласен с Великим Инквизитором. Более того, Достоевский в письме к редактору «Русского вестника» Александру Любимову от 11 июня 1879 года, где публиковался роман, сам прямо сообщает о том, что Иван в данном пункте стоит именно на стороне Великого Инквизитора (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 30. Кн. 1. Л., 1988, с. 68). Отец Сергий Булгаков также замечает: «В фантастическом образе средневекового инквизитора вы узнаете скорбную и мятущуюся душу Ивана» (Булгаков С.Н. Иван Карамазов как философский тип//Булгаков С.Н. Избранные статьи. Т. 2. М., 1993, с. 33).

Что же касается самого Достоевского, то, несмотря на глубокую раздвоенность писателя между верой и неверием, вряд ли могут быть сомнения в том, что писатель был со Христом, а не с Великим Инквизитором. Тем не менее, несомненно и то, что в образе Великого Инквизитора проявились некоторые глубоко личные мысли и настроения самого Достоевского. Об этом свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что мысль о непосильности для человека дара свободы появилась в творчестве писателя очень давно. Уже в его докаторжной повести «Хозяйка» Достоевский высказывает ее устами бандита Мурина:

«Слабому человеку одному не сдержаться! Только дай ему все, он сам же придет, все назад отдаст, дай ему полцарства земного в обладание, попробуй - ты думаешь что? Он тебе тут же в башмак спрячется, так умалится. Дай ему волюшку, слабому человеку, - сам ее свяжет, назад принесет. Глупому сердцу и воля не впрок!»

Примерно то же самое утверждает Парадоксалист - герой «Записок из подполья», написанных уже после выхода Достоевского с каторги и его возвращения в Петербург:

«Ну, попробуйте, ну, дайте нам, например, побольше самостоятельности, развяжите любому из нас руки, расширьте круг деятельности, ослабьте опеку, и мы… да я уверяю же вас: мы тотчас же попросимся опять обратно в опеку».

Свобода, согласно Достоевскому, есть удел немногих избранных. Однако, несмотря на то, что эту мысль писатель пронес через всю жизнь, отношение к ней, видимо, менялось. Как замечает Василий Розанов, в «Записках из подпольях» в анархизме главного героя ощущается бодрость не уставшего человека (Розанов В.В. Легенда о Великом инквизитора Ф.М. Достоевского//Розанов В.В. Мысли о литературе. М., 1989, с. 101).

«А что, - размышляет Парадоксалист, - не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, - единственно с тою целью, чтобы все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять на своей глупой воле пожить».

В «Поэме о Великом инквизиторе» этой бодрости и насмешливости уже нет. Ее, как кажется, замещает усталость и разочарование. Тем не менее, было бы явной ошибкой усматривать в этом обстоятельстве капитуляцию писателя перед трудными требованиями, предъявляемыми к человеку даром духовной свободы. Последний роман «Братья Карамазовы» оказался наиболее оптимистичным в творчестве Достоевского, и вовсе не Великий Инквизитор господствует в нем. Тем не менее, именно в этом романе тезис о непосильности для человека свободы звучит наиболее отчетливо и эмоционально.

Свобода представляется даром бесконечно привлекательным, и вместе с тем она оказывается также даром безмерно тяжелым, от которого человек стремится всячески избавиться, что позднее обнаружило себя в самом названии книги прославленного немецкого психоаналитика Эриха Фромма «Бегство от свободы» («Die Furcht vor der Freihei») (1941). Что же касается Великого Инквизитора, то он относительно этой свойственной человеку склонности избегать свободы сообщает следующее:

«Нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается… Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз и навсегда - ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы не любя их вовсе…

Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за тобою, прельщенный и плененный тобою. Вместо твердого древнего закона - свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою…

Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого Ты вознес до Себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и Ты? Столь уважая его, Ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него потребовал».

Эта мысль еще более заострена в рукописных заметках к роману «Братья Карамазовы». В них писатель говорит о христианстве буквально следующее: «...Религия невместима для безмерного большинства людей, а потому не может быть названа религией любви». Далее писатель утверждает - в таком случае Христос приходил лишь для «избранных, для сильных и могучих» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 15. Л., 1976, с. 236).

Обвинение, брошенное Великим Инквизитором Христу, состоит, таким образом, в том, что идеал, принесенный Им на землю, по силам лишь очень немногим. Только сильные духом способны вместить в себя страшные дары свободы, а что в таком случае остается делать слабым? Разве виновата слабая душа в своей слабости? Понимание проблематичности этих вопросов заставляет Великого Инквизитора отвергнуть Спасителя и стать изобретателем религии, подменяющей собой христианство и рассчитанное на спасение всех людей:

«Знай, что я не боюсь Тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою Ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников Твоих, в число могучих и сильных с жаждой «восполнить число». Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг Твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных…

Если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые… Ты гордишься своими избранными, но у Тебя лишь избранники, а мы успокоим всех».

Антиутопия Великого Инквизитора: Изъятие у человека духовной свободы

Сострадание к слабосильным существам, составляющих большую часть человечества, заставляет Великого Инквизитора сфабриковать религию, основанную на похищении у человека дара свободы. По выражению одного автора, речь идет о «спиртуальной эвтаназии», то есть освобождении человека от мук свободы и его духовном умерщвлении из чувства сострадания (Лаут Р. Философия Достоевского в систематическом изложении. М., 1996, с. 238). Именно в этом состоит суть религиозного проекта Великого Инквизитора:

«Мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо Ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке...

Они будут расслаблено трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения…

Самые мучительные тайны их совести - все, все понесут они к нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостью, потому что оно избавит их от великой заботы… И все будут счастливы, все миллионы существ...

Великий пророк Твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, - и уж, конечно, Ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя Твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужели же и впрямь приходил Ты лишь к избранным и для избранных?..

Говорят и пророчествуют, что Ты придешь и вновь победишь, придешь со Своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех… Я тогда встану и укажу Тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред Тобой и скажем: «Суди нас, если можешь и смеешь»».

Понимание того, насколько немощен человек вынуждает Великого Инквизитора присоединиться к «страшному и премудрому духу», который искушал Спасителя в пустыне. Инквизитор в связи с этим вновь обращается к Иисусу:

«И что Ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами Своими? Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от тебя? Или я не знаю с Кем говорю? То, что имею сказать Тебе, все Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И я ли скрою от тебя тайну нашу? Может быть, ты именно хочешь услышать ее из уст моих. Слушай же: мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков».

Восемь веков назад Римско-Католическая Церковь взяла на себя бремя светской власти и по мнению Ивана поддалась на третье дьяволово искушение.

Создавая псевдорелигию, призванную удовлетворить потребности заурядных людей, составляющих большую часть населения планеты, Великий Инквизитор предлагает искусить человека при помощи трех испытанных способов избавления его от непосильного дара духовной свободы - при помощи хлеба, чуда и авторитета. Он утверждает, что Христос в каждом из трех искушений в пустыне должен был вступить в союз с искушавшим Его духом - обратить камни в хлебы, показать чудо, поражающее воображение людей, и согласиться принять власть над миром. Но Христос не сделал этого, и Великий Инквизитор оставил за собой и своими сообщниками право «исправить» Его учение.

Они, разумеется, никогда не смогут превратить камни в хлебы, но они смогут эти самые хлебы разумно перераспределить. Люди, получая хлебы в свои руки будут отчетливо понимать, что они заработаны их же трудом, но они слишком хорошо будут помнить времена своеволия, когда эти самые хлеба превращались в их руках в камни. С чудесами у сообщников Великого Инквизитора тоже будут большие проблемы, но зато они для утверждения своей религии в полной мере воспользуются третьим искушением дьявола - авторитетом - властью над человеческим муравейником, которая обеспечит единообразие религии.

«Поэма о Великом инквизиторе» и социализм

В «Поэме о Великом инквизиторе» нередко усматривают злую критику социалистической утопии - проекта построения на земле Царства Божия без Бога. В этом смысле можно сослаться на письмо Достоевского к редактору «Русского вестника» Николаю Любимову от 11 июня 1879 года, в котором искушение «хлебами» оценивается писателем именно как попытка социализма соблазнить человека материальными благами (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 30. Кн. 1. Л., 1988, с. 68). Говоря об искушении хлебами, Великий Инквизитор пророчествует также о грядущей коммунистической революции, предрекая ее победу и поражение:

«Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя того самого хлеба земного и восстанет на Тебя дух земли, и сразится с Тобою, и победит Тебя… Знаешь ли Ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть только голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» - вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой...

На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как прежняя, но все же Ты мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней! Они отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы) и возопиют к нам… О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано: «Тайна!». И тогда уже мы и достроим их башню…

Что в том, что он повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые бунтовщики, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознают наконец, что создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов сама же всегда отомстит за него...

Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: «Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих»».

Таким образом, несмотря на некоторое сходство религии Великого Инквизитора и коммунистической утопии в пункте посулов «хлебами», эти проекты на самом деле антогонистичны, хотя оба они противостоят учению Иисуса Христа.

Антикатолицизм «Поэмы о Великом инквизиторе»

В «Поэме о Великом инквизиторе» нередко видят также злую пародию на Римско-Католическую Церковь, и это находится вполне в русле размышлений самого Достоевского о католицизме. Уже во втором своем зрелом романе - «Идиоте» - устами князя Льва Мышкина Достоевский сообщил, что католицизм проповедует «искаженного» Христа, «оболганного и поруганного», а по сути - «антихриста».

Великий Инквизитор: Эзотерический атеизм

Однако в «Поэме» присутствует также еще один, более экзотичный адресат для критики. Его можно обозначить условным термином «эзотерический атеизм».

«- Инквизитор твой не верует в Бога, вот и весь его секрет», - сказал Алеша.

- Хотя бы и так! Наконец ты догадался», - ответил Иван.

При этом Достоевский делает Великого Инквизитора и его сообщников мучениками идеи. Они будут знать, что Бога и бессмертия нет, и все же из-за сострадания к большинству людей они скроют от них эту жестокую истину и посулят им загробное воздаяние:

«Мы их обманем… В обмане этом и будет заключаться великая тайна мира сего… И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будут тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя Твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастья будем манить их наградой небесною и вечною».

Константин Леонтьев в одном из писем Василию Розанову заметил, что «крайности религиозного фанатизма объяснять безверием - это уж слишком оригинальное «празднословие»» (Из переписки К.Н. Леонтьева//Русский вестник. 1903, № 5, с. 163).

Версия сокрытия Церковью истины о смертности человека ради создания религии, обещающей слабым людям бессмертие души, действительно выглядит как откровенная фантазия. И все же Достоевский иногда очень хотел всерьез бросить Римско-Католической Церкви упрек именно в скрытом атеизме. Основанием для этого является то, что можно назвать «экклесионизмом» - стремлением к собиранию людей в пределах Церкви путем насилия. В иезуитах, виртуозно обманывающих свою паству, и в инквизиторах, сжигавших еретиков, действительно, не хочется видеть лиц верующих во Иисуса Христа. Тем не менее, Константин Леонтьев был прав, когда заметил, что все они на самом деле верили в Бога «пуще» самого Федора Михайловича (Там же, с. 162).

Замечу также, что образ Великого Инквизитора, не верующего в Бога, но сознательно обманывающего людей ради их счастья, возможно, говорит нечто о скрытых сомнениях самого Достоевского. При чтении «Поэмы» невольно возникает ощущение того, что такого рода сюжет мог прийти в голову лишь очень сомневающемуся человеку. И не случайно то, что похожий образ «инквизитора», но уже гуманного, не способного к сжиганию еретиков, создал другой сомневающийся в Боге человек - испанский писатель и близкий к экзистенциализму философ Мигель де Унамуно. Священник из его повести «Мануэль, святой и мученик» назван мучеником именно потому, что сам он, в отличие от обманываемых им прихожан, не верит в бессмертие души. Падре Мануэль из чувства сострадания успокаивает слабых людей мыслью о загробном воздаянии, и многие прихожане умирали, ухватившись за его руку как за спасительный якорь.

Несмотря на откровенную фантастичность образа Великого Инквизитора, Иван все же верит, что подобные люди в принципе возможны в иерархии Римско-Католической Церкви:

«Я тебе прямо говорю, что я твердо верую, что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе движения. Кто знает, может быть, случились и между римскими первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существующий и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков, и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных. Это непременно есть, да и должно быть так. Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь…

- Ты, может быть, сам масон! - вырвалось вдруг у Алеши. - Ты не веришь в Бога, - прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось, что брат смотрит на него с насмешкой. - Чем же кончается твоя поэма? - спросил он вдруг, смотря в землю, - или уж она кончена?

- Я хотел ее закончить так: когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы Тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему: «Ступай и не приходи более... не приходи вовсе… никогда, никогда!»

- А старик?

- Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее».

Всегда ли чудо, тайна и авторитет есть зло?

Известно, что согласно первоначальному замыслу писателя все, что говорил Великий Инквизитор о чуде, тайне и авторитете, относилось не только к католицизму, но также к христианству вообще. Однако Михаил Катков, издатель «Русского вестника», в котором печатался роман, убедил Достоевского вставить фразу, находящуюся вполне в русле прежних размышлений Достоевского о католицизме: «Мы взяли Рим и меч кесаря», что направляло острие критики прежде всего на католицизм. Однако в споре с Катковым Достоевский продолжал отстаивать правильность претензии Великого Инквизитора, относящейся к христианству вообще и состоящей в том, что высокие истины Евангелия трудно приспособить к запросам обыкновенных людей.

Несомненно, однако, и то, что Достоевский ясно видел опасности подобного опрощения истины. Весь пафос его «Поэмы» свидетельствует о том, что, исказив Христа, человек вынужден падать все ниже и ниже и опускаться до откровенного атеизма. Именно такой ход мысли Достоевский видел в истории Запада. Согласно его воззрениям Римско-Католическая Церковь, приспособив Евангелие к задачам покорения простых и слабых душ, оттолкнула от себя людей и породила тем самым проект атеистического социализма.

Таким образом, Достоевский при всех своих колебаниях все же склонялся к мысли о том, что подлинное христианство не может чрезмерно опираться на чудо, тайну и авторитет. Оно требует свободного следования нравственному идеалу, явленному Христом.

Такого рода позицию, однако, имеет смысл кратко прокомментировать. Несмотря на то, что христианство основано на духовной свободе, оно по большому счету не может вообще обойтись без чуда, тайны и авторитета. Не хлебом единым жив человек, и все же Бог заботится о человеке, в том числе и об его хлебе насущном. Христианство также не возможно без чудес. Думается, каждый верующий человек припомнит события из своей жизни, которые можно было бы интерпретировать как чудеса. Это, например, чудесные ответы на молитвы. Христианство также невозможно без авторитета Церкви и Слова Божия, хотя Иван под авторитетом понимал, конечно, несколько иное, а именно чисто светскую власть Церкви.

Подытоживая сказанное выше, придется признать, что Церковь вовсе не является рыцарским орденом необыкновенных людей, способных совершать сверхподвиги во имя веры в Бога, но также домом, в котором находится место в том числе для людей слабых, склоняющихся, прежде всего, перед чудом, тайной и авторитетом. Николай Лосский по этому поводу справедливо заметил:

«Церковь выработала в себе много обителей, в которых могут найти приют люди всех ступеней духовного развития. В ее лоне могут уместиться подвижники и мистики, живущие свободною любовью к Богу и Царству Божию, но ютятся в ней и слабые, грешные люди, для которых на первый план выдвигается «чудо, тайна и авторитет»» (Лосский Н.О. Достоевский и его христианское миропонимание//Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994, с. 118).

Итак, Церковь - это всеобъемлющий мир, способный вместить в себя людей самого различного склада, в том числе людей слабых и не очень умных. В этом смысле критика Великим Инквизитором Церкви, утверждавшего, что христианство по силам лишь горстке сильных людей, не является состоятельной.

Цена свободы воли человека как условия присутствии в мире морального зла

Сегодня апелляция к свободе воли при объяснении морального зла – это вообще наиболее популярная, дежурная форма теодицеи в христианской апологетике. Пример разработки этого объяснения, основанного на так называемой логике возможных миров, является, в частности, книга великого американского философа и логика Алвина Плантинги «Бог, свобода и зло» (Новосибирск, 1993).

В самом деле, свобода человека - это великий дар и ради него можно пойти на многие жертвы. Однако такое решение, на мой взгляд, работает лишь до определенных пределов, ограниченных самим масштабом страдания. В этом мире существовало и существует Такое страдание, которое ставит под сомнение саму ценность дара свободы воли.

Фридрих Шиллер когда-то заметил: «Бог попускает злу свирепствовать в мире, чтобы не уничтожить восхитительное явление свободы». Однако уже в те времена русский философ Иванов-Разумник оценил этот аргумент как «старый, изъеденный молью ответ» (Иванов-Разумник Р. О смысле жизни. СПб., 1908, с. 15). Однако такая оценка могла быть возможной только после «Братьев Карамазовых».

Совершенно очевидно, что свобода воли человека - это крайне ценный дар, ради которого можно вытерпеть многое. Тем не менее, устами Ивана Карамазова Достоевский сообщил, что свобода, рай и все Царство Божие не стоит даже одной слезинки замученного ребенка. В связи с этим приведу еще раз вопрошание Ивана Карамазова к Алеше: «Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит?» И речь здесь, очевидно, идет именно о цене духовной свободы человека.

В самом деле, может ли ценность свободы воли человека оправдать весь трудно-представимый объем человеческих страданий? В связи с этим упомяну книгу «Письма скептику», представляющую собой переписку отца-скептика и сына-христианина. Отец - Эдвард Бойд - при обсуждении темы цены духовной свободы замечает, что евреи в Освенциме наверняка послали бы куда подальше тезис о ценности свободы воли суперпреступника Адольфа Гитлера, которая сделала возможным их запредельные страдания. Теолог Грегори Бойд соглашается с тем, что человек, ставший жертвой злой воли другого человека, в момент страдания скорее всего отвергнет сам дар свободы (Бойд Э., Бойд Г. Письма скептику. Новосибирск, 1999, с. 21).

Достоевский, судя по всему, много думал над проблемой свободы воли. Вся его «Поэма о Великом инквизиторе» посвящена проблеме цены этой самой свободы человека. И вопрос этот оставлен Достоевским без окончательного решения.

Добавлю к этому еще и то, что согласно Библии существенная часть людей - как заведомых грешников, так и просто не принявших миссию Иисуса Христа - будет отправлено в ад на вечные муки. И это опять же ставит перед нами вопрос о цене свободы воли человека. Ниже мы обсудим именно эту проблему.

У Вас недостаточно прав для комментирования

Новые программы христианского центра “Реалис”

Программы ХЦ “Реалис” разработаны в соответствии с западными стандартами высшего образования (postgraduate education) принятыми в семинариях и университетах. Так, например, программа “Христианское консультирование (психотерапия) и капелланское служение в кризисных ситуациях” разработана в соответствии стандартам западных программ в сфере христианского консультирования в области психического здоровья (mental health).

Основные курсы программ Реалиса читаются лучшими западными преподавателями. Среди преподавателей наших программ – профессоры Богословской семинарии “Альянс”, Международного университета “Тринити”, Денверской теологической семинарии, Баптистской теологической семинарии “Голден Гейт”, Университета “Акадия”, Питсбургской теологической семинарии и других ведущих христианских учебных заведений.

В программе “Социально-политическая этика и теология” предусмотрена возможность получить практическое обучение в области ведения переговоров и посредничестве при разрешении конфликтов от Института Штрауса (Пеппердинский университет), первый по рейтингу в США среди институтов, проводящих подобное обучение.

В программе “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” предусмотрена практика и возможность получения индивидуального консультирования.

После успешного выполнения всех требований программы “Социально-политическая этика и теология” и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускникам будет выдан сертификат ХЦ “Реалис” и присвоена степень магистра, а также выдан диплом государственного образца национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова: Магистр религиоведения. Научный сотрудник. Преподаватель. Аналитик общественно-политических процессов.

После успешного выполнения всех требований программы “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускникам будет выдан сертификат ХЦ “Реалис” и присвоена степень магистра, а также выдан диплом государственного образца национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова: Магістр релігієзнавства. Науковий співробітник. Викладач. Практичний психолог.

Для поступающих на программы “Социально-политическая этика и теология” и “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” есть возможность также получить (вместо степени магистра) Свидетельство о повышении квалификации или Сертификат Центра исследования религии при НПУ им. М. П. Драгоманова “Социально-политическая этика и теология” или “Психотерапия и капелланское служение в кризисных ситуациях”, соответственно.