Новости

РЕАЛИС

Христианский центр Реалис- это исследовательский и образовательный центр, предназначенный для обучения христианских лидеров и специалистов христианского служения, а также для осуществления проектов по обеспечению эффективной коммуникации христианских идей в современном обществе.

Конечная цель или миссия центра Реалис состоит в том, чтобы помочь людям увидеть реальность присутствия Христа в повседневной жизни. Для решения этой задачи мы сосредотачиваем свои усилия на двух направлениях:

Подробнее: РЕАЛИС

  • Богословие и межкультурные исследования

  • Социально-политическая этика и теология

  • Христианское консультирование и капелланское служение

  • Эта программа магистерского уровня посвящена изучению аспектов культуры общества через призму богословия. Она даёт понимание того, как знание культурных особенностей каждой социальной группы людей помогает эффективному возвещению Евангелия этим людям. Программа предназначена, прежде всего, для пасторов, миссионеров и руководителей церковных молодёжных служений.

    подробнее...
  • Эта программа является совместной программой ХЦ “Реалис” и Национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова. После успешного выполнения всех требований программы и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускнику будет присвоена степень магистра и выдан диплом государственного образца, а также сертификат ХЦ “Реалис”: “Социально-политическая этика и теология”.

    подробнее...
  • Эта программа является совместной программой ХЦ “Реалис” и Национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова. После успешного выполнения всех требований программы и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускнику будет присвоена степень магистра и выдан диплом государственного образца, а также сертификат ХЦ “Реалис”: “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях”

    подробнее...

"Священная болезнь" Достоевского - Эпилепсия Достоевского: Духовные аспекты

Содержание материала

Эпилепсия Достоевского: Духовные аспекты

Некоторые исследователи обращают внимание на одну любопытную деталь - Достоевский страдал от ипохондрии, то есть был очень мнительным человеком и старательно лечился от разнообразным болезней, в том числе за рубежом. Вместе с тем после каторги он как-то буднично, без выраженной тревоги относился к своей «падучей». Вообще трудно сказать как часто он обращался к врачам по поводу своей психической болезни. Между тем доктор, осматривавший его после тяжелого припадка, произошедшего вскоре после первой женитьбы, сообщил ему, что он умрет именно во время припадка, от спазма горла.

Само психическое заболевание протекало иногда очень тяжело. За припадками нередко следовала глубокая депрессия, возникали трудности в мышлении и провалы в памяти. Однажды во время работы над «Бесами», после припадка он с ужасом обнаружил, что забыл почти все придуманные им события (Соловьев Вс.С. Воспоминания о Ф.М.Достоевском//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2, М., 1990, с. 205). Болезненные последствия припадков Достоевский откровенно описывает также на примере князя Мышкина:

«Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил себе: что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть, и «высшего бытия» не что иное, как болезнь; а если так, то это вовсе не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему. Но что же в том, что это болезнь? Если в самый последний сознательный момент перед припадком ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!» - то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли перед ним ярким последствием этих «высочайших минут»».

Возможно Достоевский относился к своей болезни с известной долей фатализма, поскольку тогда она вообще трудно лечилась. Причиной возможного пренебрежения лечением от «падучей» могло быть также и то обстоятельство, что врачи по свидетельству Николая Страхова рекомендовали Достоевскому отказаться от писательского труда (Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1, М., 1990, с. 411).

Однако есть также мнение, что Достоевский дорожил своей «священной болезнью» - она могла быть признаком его особого предназначения, источником необычных состояний психики, счастливой возможностью соприкосновения с миром трансцендентного. Эту догадку высказывал, в частности, Борис Бурсов. Он утверждал Достоевский «бесконечно дорожил эпилепсией как условием пророческого дара» (Бурсов Б. Личность Достоевского. Л., 1974, с. 83), а Стефан Цвейг даже рискнул сообщить, что Достоевский «любил свою болезнь» (Цвейг С. Три мастера. М., 1992, с. 81).

Болезнь Достоевского в самом деле играла важную роль в его духовной жизни, иначе он едва ли наделил бы ею двух очень важных героев - князя Льва Мышкина («Идиот») и Алексея Кириллова («Бесы»). Князь Мышкин - образ Богочеловека, в набросках к роману Достоевский три раза называет его: «Князь Христос». Трудно с уверенностью сказать почему писатель сделал самого духовного из своих героев психически больным. Иногда утверждается, что он отталкивался при этом от известной книги Эрнста Ренана о Христе, которую он, судя по всему, ценил. Для Ренана Христос духовен в значительной мере по причине своей психической болезни, именно она делала Его человеком «не от мира сего» и в то же время единственным духовно здоровым человеком на земле. Вот как писатель описывает переживания князя Льва Мышкина во время припадков:

«Ощущения жизни, самосознания почти удесятерялись в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойство как бы умиротворялись разумом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармонической радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок... Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент перед припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!» - то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни».

Алексей Кириллов («Бесы») также особый герой. В известном смысле он есть прямая противоположность князю Мышкину. Это - человекобог, новый Мессия, пытающийся осуществить небывалую духовную революцию - победить страх смерти и стать Богом. Вместе с тем он переживает опыт близкий к эпилептическому. Он еще не корчится в припадках, но уже знаком с их аурой:

«- Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии?... Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: «Да, это правда, это хорошо». Это... Это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о - тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд - то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически...

- Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд, и он назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, как он облетел на коне своем весь рай. Кувшин - это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая!».

Автобиографичность этих переживаний прямо подтверждается признаниями самого Достоевского, которые он сделал Николаю Страхову:

«На несколько мгновений я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии и о котором не имеют понятия другие люди. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире, и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь» (Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1, М., 1990, с. 412).

Особенностью эпилептических припадков Достоевского было также резкое замедление течения времени, ощущение прикосновения к Вечному Бытию. Кириллов в беседе с Николаем Ставрогиным учит: «Жизнь есть, а смерти нет совсем... Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно». Ставрогин в связи с этим задумчиво вспоминает Апокалипсис - известное место, где ангел клянется, что «времени уже не будет» (Отк. 10: 6). Кириллов соглашается: «Это очень верно, отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо... Время не предмет, а идея. Погаснет в уме».

Дмитрий Мережковский в своей книге «Лев Толстой и Достоевский» (1901), развивая тезис о «священном» характере эпилепсии у Достоевского, обращает внимание на то, что в романе «Бесы» писатель упоминает легенду о кувшине Магомета, не успевшим пролиться в то время, как пророк на коне Аллаха облетел небеса и преисподнюю. Эту легенду Достоевский впервые упоминает в «Идиоте» в одном из разговоров князя Мышкина с Рогожиным:

«В этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет... Это та самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховые».

Буквально то же самое Достоевский говорил сестрам Корвин-Круковским:

«- Вы все, здоровые люди, и не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик! Ан нет! Он не лжет! Он действительно был в раю в припадке падучей, которою страдал, как и я. Не знаю, длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него» (Ковалевская С.В. Воспоминания, повести. М., 1986, с. 115-116).

По мнению Бориса Бурсова у Достоевского был специфический интерес к Корану, к жизни Мухаммеда вообще. Трудно сказать в какой мере это было так, однако, известно, что в его библиотеке на полке стоял экземпляр известной книги Ирвинга «Магомет». Добавлю, кроме того, в библиотеке писателя был также экземпляр самого Корана.

В своеобразном сближении с Мухаммедом видна по мнению Бурсова претензия писателя на обладание даром пророчества, способностью не только предвидеть будущее, но также проникать в сокровенный смысл вещей. На литературных вечерах он любил вслух декламировать стихотворение Пушкина «Пророк». Любил он также «Пророка» Лермонтова, стихотворение которое считал в чем-то более выразительным, более желчным. Обыватели осыпают лермонтовского «Пророка» насмешками, в него даже летят каменья, словом, он, тоже был не понят современниками. Нередко писатель декламировал также четверостишие Николая Огарева из стихотворения «Тюрьма»:

«Я в старой Библии гадал И только жаждал и мечтал, Чтоб вышли мне по воле рока - И жизнь, и скорбь, и смерть пророка».

Несомненно, что экстраординарный опыт, который Достоевский переживал во время припадков, играл важную роль в его духовной жизни. В этом смысле представляет особую ценность признание Достоевского, сделанное Софье Ковалевской:

«Он говорил, что болезнь эта началась у него, когда он был уже не на каторге, а на поселении. Он ужасно томился тогда одиночеством и целыми месяцами не видел живой души, с которой мог бы перекинуться разумным словом. Вдруг совсем неожиданно приехал к нему один его старый товарищ... Это было именно в ночь перед светлым Христовым воскресением. Но на радостях свидания они и забыли, какая это ночь, и просидели ее всю напролет дома, разговаривая, не замечая ни времени, ни усталости и пьянея от собственных слов. Говорили они о том, что обоим всего было дороже, о литературе, об искусстве и философии; коснулись, наконец религии. Товарищ был атеист, Достоевский - верующий; оба убежденные, каждый в своем.

- Есть Бог, есть! - закричал Достоевский вне себя от возбуждения. - В эту самую минуту ударили колокола соседней церкви к светлой христовой заутрене. Воздух весь загудел и заколыхался. И я почувствовал, - рассказывал Федор Михайлович, - что небо сошло на землю и поглотило меня. Я реально постиг Бога и проникнулся Им.

- Да, есть Бог! - закричал я. - И больше ничего не помню» (Ковалевская С.В. Воспоминания, повести. М., 1986, с.115-116).

Подобный опыт, вероятно, не только внушал Достоевскому мысль об его особом духовном статусе, но также освобождал писателя от сомнений, которые иногда тяготили его в обыденной жизни. «...Через большее горнило сомнений моя осанна прошла», - пишет он в записной книжке за последний год своей жизни (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 27. 1984. Л., с. 86). В христианстве ему было мучительно непонятно многое. Однако здесь я бы обратил внимание лишь на одну проблему - это трудность представить будущее райское блаженство спасенных.

Одна из претензий Достоевского к утопиям социалистов состояла в том, что жизнь в фаланстерах в условиях принудительного, распланированного счастья и благоразумия казалась ему чем-то предельно скучным и удушающим. Подобный аргумент Достоевский излагает устами Парадоксалиста - героя «Записок из подполья»:

«...В миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец. Тогда... Ну, одним словом, тогда прилетит птица Каган. Конечно, никак нельзя гарантировать, что тогда не будет, например, ужасно скучно, зато все будет чрезвычайно благоразумно... Ведь глуп человек, глуп феноменально, то есть он хоть и вовсе не глуп, но уж неблагодарен... Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того, ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородным или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить! Это бы еще ничего, но обидно то, что ведь непременно последователей найдет: так человек устроен».

Эти сомнения совсем нетрудно переформулировать по отношению к создаваемым богословами образам райского блаженства. Трудно вообще представить себе блаженство без его двойника - страдания, это как бы две стороны медали, две противоположности. Стоит вырвать одну из них и сразу происходит угасание второй, обеднение жизни как таковой, возникает устойчивое и пугающее ощущение скуки. В романе «Братья Карамазовы» об этом с ухмылкой говорит черт в жутком и одновременно комичном разговоре с Иваном:

«Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренне добр и к отрицанию совсем не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если нет «отделения критики»? Без критики будет одна «осанна». Но для жизни мало одной «осанны»... Если бы на земле было все благоразумно, то ничего бы и не произошло.... Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этим и трагедия. Ну и страдают, конечно, но... все же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие - все обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато... Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо... я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: «Осанна», и громовой вопль восторга серафимов, от которого потрясалось небо и все мироздание. И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже рвалось из груди... Но здравый смысл - о, самое несчастное свойство моей природы - удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, - подумал я в ту же минуту, - что же бы вышло после моей-то «осанны»? Тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий».

Многие комментаторы текстов Достоевского утверждают, что ему гораздо лучше удавались образы грешников и богоборцев - Родиона Раскольникова («Преступление и наказание»), Николая Ставрогина («Бесы»), Андрея Версилова («Подросток»), Ивана Карамозова («Братья Карамазовы»). Многие также полагают, что герои добра у Достоевского невыразительны и лишены жизни. Лев Шестов, например, считал поучения старца Зосимы «безжизненными, деревянными», противопоставляя их «вдохновенным» речам Ивана и Дмитрия Карамазовых» (Шестов Л. На весах Иова//Шестов Л. Соч. в 2-х томах. М., 1993, с. 94).

Но и сам писатель часто был неудовлетворен положительными персонажами своих романов - святым странником Макаром Ивановичем («Подросток»), старцем Зосимой и Алешей Карамазовым («Братья Карамазовы»). Тем не менее, это вовсе не означает того, что добро и святость есть вообще что-то лишенное «живой жизни». Если же говорить о рае, то даже Данте в «Божественной комедии» оказался более убедителен в изображении мук ада. Для земного, грешного человека вообще почти невозможно представить себе Царство Божие. И вовсе не случайно то, что Клайв Льюис в одной из книг заметил, что первой эмоцией воскрешенного человека будет удивление.

Возможно, что именно в опыте эпилептических припадков, у Достоевского исчезало тягостное ощущение того, что совершенное и вечное бытие есть нечто неподвижное и удушливо-скучное. Иллюстрацией к такому решению может служить забытый Иваном анекдот о некоем философе-атеисте, с усмешкой пересказанный ему чертом.

Жил-был философ, который отвергал все - законы, совесть, а главное - будущую жизнь. Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан нет, перед ним - будущая жизнь. Философ впал в амбицию, дескать, это противоречит моим убеждениям, и в наказание определили ему пройти квадриллион километров. Он с досады улегся на пути, пролежав тысячу лет, он потом все же встал и пошел по дороге к райским вратам.

«А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух секунд - и это по часам, по часам (хотя часы его, по-моему, давно должны были разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой), не пробыв двух сеукунд, воскликнул, что за эти две секунды не только квадриллион, но квадрниллион квадриллионов пройти можно, да еще возвысив в квадриллионную степень! Словом пропел «осанну», да и пересолил, так что иные, с образом мыслей поблагороднее, так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком-де уж стремительно в консерваторы перескочил. Русская натура».

Анекдот Ивана, тем более в изложении мелкого беса, это конечно «прикол», тем не менее и в нем, может быть, присутствует частица истины, открывавшейся писателю во время эпилептических припадков. Об этом свидетельствует, в частности, следующая, уже серьезная запись в рабочих тетрадях относительно райского блаженства: «...Там - бытие, полное синтетически, вечно наслаждающееся и наполненное, для которого, стало быть, «времени больше не будет» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 30, 1990, Л., 1988, с. 175). Напомним, в связи с этим - именно отсутствие течения времени Достоевский переживал во время припадков и именно в связи с этим переживанием он обычно цитировал Апокалипсис.

Вячеслав Иванов считал, что «священная болезнь» поднимала перед Достоевским завесу над вратами рая (Роднянская И.Б. Вячеслав Иванов. Свобода и трагическая жизнь. Исследование о Достоевском. Реферат//Достоевский: Материалы и исследования. № 4. Л., 1980, с. 230). Похожее суждение высказал также известный литературный критик-эмигрант Константин Мочульский:

«Духовная ценность этого опыта неоспорима: в нем дается предвкушение будущего блаженства, сияние грядущего Царства Божия на земле. Ясновидцу на мгновение приоткрывается вечность» (Ф.М.Достоевский и православие. М., 1997, с. 194).

Однако считал ли сам Достоевский свои эпилептические переживания проникновением в пределы рая? Сам писатель по этому поводу молчал, но, вероятно, он все же проявлял в этом отношению трезвость и воспринимал их лишь как некое подобие райского блаженства, которое, однако, все же ясно говорило о возможности этого райского блаженства. Переживания Достоевского во время эпилептических припадков, видимо, служило для писателя опорой для его кризисной, отягощенной сомнениями религиозности.

Любопытно, однако, то, что сам писатель трезво относился к инфернальным видениям своих преступных героев. Явления Матреши и беса Николаю Ставрогину («Бесы»), жены и слуги Аркадию Свидригайлову («Преступление и наказание») и даже посещения Ивана Карамазова чертом («Братья Карамазовы») - все это писатель считал лишь болезненными проявлениями психики преступных героев. По крайней мере именно так Достоевский оценивал пространные беседы Ивана с чертом в письме к редактору «Русского вестника» Николаю Любимову от 10 августа 1880 года (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 30. Кн. 1. Л., 1988, с. 205).

Странно, однако, то, что писатель, создавший такие пугающие образы беснования как Николай Ставрогин («Бесы»), Родион Раскольников («Преступление и наказание») и Иван Карамазов («Братья Карамазовы»), оказался столь равнодушен к захватывающей воображение идее существования бесовской иерархии, к которой позднее проявлял такой интерес его приятель - Владимир Соловьев. В «Дневнике писателя», обсуждая спиритизм, Достоевский сознается: «Вся беда моя в том, что я и сам никак не могу поверить в чертей, так что даже и жаль» (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1976, январь, статья «Спиритизм. Нечто о чертях»//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 22. Л., 1981, с. 33).

Тем не менее, в дьявола Достоевский, по-видимому, верил, о чем говорит одно высказывание его героя - Лебедева - из романа «Идиот»: «Неверие в дьявола есть французская мысль, легкая мысль», - сообщил он. Иное дело мелкие бесы. Свое ироничное отношение к популярной в житийной литературе теме одоления этих самых бесов писатель проявил в последнем романе - «Братья Карамазовы». Ненавистник отца Зосимы монах Ферапонт - невежда, постник, человек регулярно видящий бесов и гоняющий их, изображен там с сарказмом. Радуясь «позору» Зосимы, тело которого не явило миру нетленные мощи, а засмердело, Ферапонт особо упирает на то, что Зосима в бесов не верил, а одному послушнику, начавшему вдруг их видеть, посоветовал принять лекарство - «пурганцу», то есть слабительное. Лишь в случае Свидригайлова, его устами Достоевский позволяет себе посомневаться - не есть ли психическая болезнь некий особый туннель в мир потусторонней реальности:

«Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что приведения могут являться не иначе как больным, а не то что их нет самих по себе... Приведения - это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть... Ну, а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше».

Хотя сам по себе опыт эпилептических припадков имел огромное значение для писателя, тем не менее следует трезво отнестись к его реальному духовному содержанию. Переживания, испытываемые князем Львом Мышкиным и тем более богоборцем Алексеем Кирилловым, на самом деле очень далеки от библейского Богопознания. Они, скорее, напоминают некоторые духовным прозрения мистиков Востока. Наверное здесь это будет не очень уместным, тем не менее, эпилептические экстазы Достоевского можно отчасти сравнить с опытом сатори - мгновенного просветления в дзен-буддизме. Известный западный популяризатор этой традиции Алан Уоттс описывает опыт сатори так:

«Самая удивительная черта этого переживания заключается в убеждении, что весь этот неописуемый мир является «правильным», настолько правильным, что наши обычные тревоги становятся смешными, их сменяет чувство дикой радости... Переживание делает совершенно ясным то, что вся Вселенная представляет собой проявление любви» (цит. по Балагушкин Е.Г. Критика современных нетрадиционных религий. М., 1984, с. 190).

Утверждается также и то, что «синдром Кундалини» - переживание духовного пробуждения в некоторых практиках индуизма, а также кризис, сопровождающий процесс инициации у шаманов может имитировать эпилептический припадок (Гроф С., Гроф К. Неистовый поиск себя. М., 1996, с. 106, 153).

Подобные необычные состояния психики психолог Абрахам Маслоу называл «пиковыми переживаниями», и хотя мистический опыт по определению невыразим, многие важные его атрибуты все же могут быть описаны на доступном человеку языке. Существует довольно обширный реестр и сложная классификация «пиковых переживаний». Нередко при этом выделяют два типа «просветления» - спокойное, «аполлоническое» и бурное, «дионисическое» (Гроф С. За пределами мозга. М., 1995, с. 235).

Кроме того «пиковые переживания» сильно различаются по своему содержанию. Это может быть чувство глубокого растворения в Природе, включающее потерю границ личности. Для индуистских мистиков характерно также погружение в себя и обнаружение в процессе медитации тождества «я» с безличным Абсолютом. Целью многих медитативных практик буддизма является осознание Пустоты, переживание того, что все феномены, включая мир и саму личность медитирующего, являются иллюзией.

Что же касается ортодоксальной христианской мистики, то для нее характерно прежде всего сохранение личности человека, который вдруг обнаруживает себя в глубокой, личной связи с Богом. В этом опыте также ясно переживается бесконечная дистанции между Богом и человеком. Бог при этом ощущается не только как совершенная Красота и Разум, но и как абсолютная Святость, в свете которой человек осознает свое состояние как безнадежно испорченное и греховное. Рудольф Отто в книге «Священное» (1917) обозначил это переживание термином «нуминозное чувство». Библейской иллюстрацией его может служить переживание пророка Исайи, который в момент откровения увидел ангелов, взывающих: «Свяи, свят, свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!» В тот же момент он был вынужден воскликнуть: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами» (Ис. 6: 3-5).

Между тем в опыте эпилептических припадков Достоевского вообще отсутствовало переживание личности Бога и Его святости. Место Бога занимало чувство «вечной гармонии», ощущение неописуемой красоты и «правильности» мира. В связи с этим следует обратить особое внимание также на то, что Достоевский нередко употреблял до странности безликие термины по отношению к личности Бога - «всеобщий синтез» (Достоевский Ф.М. Записная книжка за 1863-1864 гг.//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 20. Л., 1980, с. 173), «полный синтез всего бытия, саморассматривающий себя в многоразличии, в Анализе» (Достоевский Ф.М. Из рабочих тетрадей (1863-1865 годы)//Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 20. Л., 1980, с. 174), «центр и синтез Вселенной» (Литературное наследство. Т. 83, 1956, с. 174-175). Высказывалось мнение, что подобные термины могли быть навеяны писателю знакомством с философской системой Гегеля (Лосский Н.О. Достоевский и его христианское миропонимание//Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994, с. 92). Однако эти формулы могли быть связаны также с опытом эпилептических припадков писателя.

Дмитрий Мережковский утверждал, что в момент припадка Достоевский переживал чувство слияния «великой святости» с «великим злодейством» (Бурсов Б.И. Личность Достоевского. Л., 1974, с. 56). Следует, по-видимому, оспорить это суждение. Мережковский в данном случае, как кажется, стал жертвой любимой им гностической идеи о тождестве того, что «внизу», с тем что «вверху».

Во время припадков Достоевский не переживал святости того, что он называл Богом. По своему качеству «вечная гармония» героев Достоевского была скорее ближе к напряженному эстетическому переживанию. В некоторых случаях оно был соединено с откровенно сомнительными телесными ощущениями. По свидетельству Александра Врангеля Достоевский признавался, что перед приступом его тело охватывало «какое-то невыразимое чувство сладострастия» (Врангель А.Е. Из «Воспоминаний и Ф. М.Достоевском в Сибири»//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1, М., 1990, с. 354).

Что же касается переживания греховности, «злодейства», то оно настигало писателя уже после припадков. По рассказам самого Достоевского после них он нередко страдал от тяжелых приступов беспредметной, «мистической грусти» (Достоевский Ф.М. Полн. Собр. Соч. Т. 27. Л., 1984, с. 101). Николаю Страхову Достоевский признавался, что он чувствовал себя в эти моменты преступником, ему казалось, что над ним тяготеет неведомая вина, «великое злодейство» (Страхов Н.Н. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1, М., 1990, с. 412). Возможно именно поэтому Достоевский в «Братьях Карамазовы» вкладывает в уста прокурора, не верящего в виновность Смердякова, следующие слова:

«Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и, конечно, болезненному самообвинению. Они мучаются от своей «виновности» в чем-то и перед кем-то, мучаются угрызениями совести, часто, даже безо всякого основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и преступления».

По воспоминаниям жены после припадков Достоевский переживал также мучительный страх смерти. Он молился и просил Анну Григорьевну не отходить от него (Достоевская А.Г. Из «Дневника 1867 года»//Ф.М.Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2, М., 1990, с. 81).

Зигмунд Фрейд (Бог ему судья!), развивая свой психоаналитический миф по отношению к Достоевскому, утверждал, что экстатическое переживание во время припадка имело источником подсознательную радость при мысли о смерти отца. Затем по Фрейду следовало неумолимое и жестокое наказание со стороны «Сверх-Я», - морали, выражавшееся в остром переживании вины и предчувствия смерти (Фрейд З. Достоевский и отцеубийство //Фрейд З. «Я» и «Оно». Кн. 2. Тбилиси, 1991, с. 418).

Здесь, однако, возникает искушение приписать переживанию вины после припадков духовный смысл. Потрясение психики, вызываемое припадками, могло поднимать на поверхность доличностное чувство вины, для которого в Библия используется термин «первородный грех». Однако, если мы отрицаем за переживанием эпилептического блаженства статус подлинно духовного опыта, то почему следует наделять духовным содержанием чувство греховности, возникавшее после припадков?

В психиатрии известен феномен болезненного, навязчивого чувства вины. Это так называемый синдром Котара. Кажется он относится не только к конкретным болезненным самообвинениям, но также вообще к неопределенной, беспредметной вине. Так или иначе, но все это следует отличать от опыта покаяния, и едва ли болезненное переживание вины, настигавшие Достоевского после припадков, можно считать подлинным покаянием.

Тем не менее, из переживаний писателя, связанных с его психической болезнью, можно попытаться извлечь одни сомнительный апологетический урок. Очевидно, что человек является не только духовным, но и телесным существом, тем не менее, созданным для общения с Богом. Тело, душа и дух в человеке неотделимы друг от друга, именно поэтому христианство немыслимо без идеи воскресения тела. В связи с этим вполне ожидаемо, что в психике - душе и мозге человека существуют структуры, ответственные за трансцендентные переживания. Существует также целое направление исследований - «нейротеология», которое пытается выявить подобные структуры. Достичь этих центров можно вне подлинного общения с Богом, путем медитации или введения психоделиков. Их спонтанное возбуждение происходит также при некоторых психических заболеваниях. Эти источники дают суррогаты духовного опыта, вместе с тем они ясно свидетельствуют о существовании трансцендентного. Но если есть монеты фальшивые, должны быть также монеты настоящие.

У Вас недостаточно прав для комментирования

Новые программы христианского центра “Реалис”

Программы ХЦ “Реалис” разработаны в соответствии с западными стандартами высшего образования (postgraduate education) принятыми в семинариях и университетах. Так, например, программа “Христианское консультирование (психотерапия) и капелланское служение в кризисных ситуациях” разработана в соответствии стандартам западных программ в сфере христианского консультирования в области психического здоровья (mental health).

Основные курсы программ Реалиса читаются лучшими западными преподавателями. Среди преподавателей наших программ – профессоры Богословской семинарии “Альянс”, Международного университета “Тринити”, Денверской теологической семинарии, Баптистской теологической семинарии “Голден Гейт”, Университета “Акадия”, Питсбургской теологической семинарии и других ведущих христианских учебных заведений.

В программе “Социально-политическая этика и теология” предусмотрена возможность получить практическое обучение в области ведения переговоров и посредничестве при разрешении конфликтов от Института Штрауса (Пеппердинский университет), первый по рейтингу в США среди институтов, проводящих подобное обучение.

В программе “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” предусмотрена практика и возможность получения индивидуального консультирования.

После успешного выполнения всех требований программы “Социально-политическая этика и теология” и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускникам будет выдан сертификат ХЦ “Реалис” и присвоена степень магистра, а также выдан диплом государственного образца национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова: Магистр религиоведения. Научный сотрудник. Преподаватель. Аналитик общественно-политических процессов.

После успешного выполнения всех требований программы “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” и прохождения нормативных дисциплин унивеситета по специальности “Религиоведение”, выпускникам будет выдан сертификат ХЦ “Реалис” и присвоена степень магистра, а также выдан диплом государственного образца национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова: Магістр релігієзнавства. Науковий співробітник. Викладач. Практичний психолог.

Для поступающих на программы “Социально-политическая этика и теология” и “Христианское консультирование и капелланское служение в кризисных ситуациях” есть возможность также получить (вместо степени магистра) Свидетельство о повышении квалификации или Сертификат Центра исследования религии при НПУ им. М. П. Драгоманова “Социально-политическая этика и теология” или “Психотерапия и капелланское служение в кризисных ситуациях”, соответственно.